Почему годы лечения антибиотиками, травами и голоданиями сделали только хуже. И что на самом деле работает.
Важно. Эта книга — не медицинское руководство. Она не заменяет консультацию врача, не является основанием для постановки диагноза и не призывает к самолечению. Всё описанное — личный опыт автора и анализ доступных исследований. Прежде чем менять лечение, добавлять или отменять препараты — поговори с врачом, которому доверяешь. Если такого врача пока нет — найди его. Это важнее любого протокола.
Я собираюсь сказать тебе то, что не скажет ни один врач.
То, что противоречит всему, во что ты веришь о болезни и лечении.
То, что звучит как бред сумасшедшего — пока ты не увидишь доказательства.
Каждый курс антибиотиков, который ты принимал от хронического лайма — помогал инфекции распространяться.
Каждый «природный протокол» с травами и добавками — открывал новые территории для колонизации.
Каждое голодание, которое должно было «очистить организм» — давало бактериям время перегруппироваться.
Каждый «хёркс», который ты принимал за признак работающего лечения — был массовым исходом микробов в поисках новых убежищ.
Год лечения. Два. Пять. С каждым годом — хуже. Новые симптомы. Новые поражённые органы. Новые диагнозы.
Ты думал: болезнь прогрессирует.
Правда: ты помогал ей прогрессировать.
Я знаю это не из теории. Вот моя история.
Мне было девять. Третий класс.
Тики на лице — непроизвольные, не остановить. Приступы, когда воздуха не хватает. Боли в костях — странные, мигрирующие, необъяснимые. Мать таскала по врачам. Те пожимали плечами. Писали «ВСД». Мать плакала в коридоре, я делал вид, что не замечаю.
Дома было своё давление. Отец — бизнесмен, человек результата. Без уважения не было места. А уважение нужно было зарабатывать. В третьем классе я уже зарабатывал больше директора своей школы — не потому что хотел, а потому что по-другому нельзя. Уроки отца не прошли зря — они встроились в меня раньше, чем я успел что-то решить сам. Если бы не болезнь, я бы прошёл его путь до конца.
Потом — ремиссия. Само прошло. Вернулось в двенадцать. Прошло. Вернулось в пятнадцать.
Как будто кто-то порчу навёл. Болезнь приходила и уходила без логики. Ни один врач не мог объяснить. Ни один анализ ничего не показывал.
В семнадцать — лейкоз. Рак крови. Химиотерапия. Четыре месяца в гематологии.
Во время лечения — люмбальная пункция. Тромбоциты на нуле от химии. Кровоизлияние в мозг.
Я проснулся без памяти.
Не узнал мать. Не узнал своё лицо в зеркале. Первый месяц — панические атаки каждое утро: помню ли имя матери? Помню ли вчерашний день?
Я начал вести дневники. Записывал всё. Абсолютно всё. Кто приходил. Что сказал. Что я ел. Что болело. Не для самоанализа — из страха снова потерять себя.
Первые месяцы после комы были самыми страшными.
Я стоял перед зеркалом и видел незнакомца. Пух вместо волос после химии. Лицо из чужого паспорта.
Тело помнило то, что не помнил я. Руки завязывали шнурки. Ноги знали дорогу до столовой. Я придумал систему: писал имена на ладонях шариковой ручкой. Имя матери — на левой. Имя сестры — на правой. Когда ладони перестали вмещать — завёл тетрадь. Записывал всё. Кто пришёл, что сказал, что болело.
Это была система резервного копирования. На случай, если мозг снова обнулится.
Каждое утро начиналось с паники: помню ли я вчера? Я хватал тетрадку, читал последнюю запись — и дышал. Вчера было. Я его не потерял. Значит, я — это я. Ещё один день.
Двадцать лет я вёл эти дневники. Десятки тетрадок. Некоторые писал при свечах в монастырях Ладакха на высоте четыре тысячи метров. Некоторые — в больничных коридорах между капельницами. Они стали опорой, когда память снова начинала плыть.
И они спасли мне жизнь — но об этом позже.
После больницы я начал восстанавливать жизнь с нуля — буквально: без памяти, без прошлого, без базы. Единственное, что работало — действие. Не потому что был амбициозен. Потому что страх потерять себя снова был сильнее страха провалиться.
К двадцати пяти я построил бизнес. Деньги, партнёры, инвесторы. Всё шло как надо.
А к двадцати семи «порча» вернулась. Артроз второй-третьей степени — «в вашем возрасте такого не бывает», качали головами ортопеды. Кишечник — боли, не поддающиеся лечению. Панические атаки из ниоткуда. Головокружения — иногда не мог ходить.
Но бизнес не ждал. Стресс на пределе. Сон — по четыре часа. Переговоры, перелёты, постоянное ощущение, что нужно держать лицо. Партнёр в какой-то момент стал логистом: перевозил меня от встречи до встречи, потому что сам я не всегда мог дойти. Подняться на второй этаж стало задачей, которую я планировал заранее.
Инвесторы выкупили доли. Вежливо. Без скандала.
Появилось время. Я начал искать причину.
А в очередях у тех же врачей сидели такие же молодые. Двадцать пять — тридцать. Фибромиалгия. Хроническая усталость. Рассеянный склероз. У всех «такого не бывает». У всех — бывало.
И таких — не десятки. Миллионы.
Я смотрел на них — и понимал: это не случайность.
301 миллион человек в мире с тревожным расстройством. Каждый десятый взрослый американец — на антидепрессантах. Каждый седьмой на планете — с синдромом раздражённого кишечника. Рост панических расстройств за 30 лет — 55%. Никто не знает почему. «Больше стресса», пожимают плечами психиатры. «Время такое».
Мне ставили ВСД. Мне ставили тревожное расстройство. Мне предлагали антидепрессанты. Если бы я согласился — стал бы ещё одним из миллионов, у которых «всё в голове».
Но у меня были тики с третьего класса. Мигрирующие боли. Кишечник. Это не было в голове. Это было в крови.
Я объехал четыре страны — США, Китай, Германия, Таиланд. Десятки врачей. Нашли боррелиоз. Потом бартонеллу. Потом вирусы.
Наконец-то причина. Наконец-то — враг, с которым можно сражаться.
И я сражался.
Внутривенные антибиотики — три года. Несколько врачей-специалистов по лайм-боррелиозу, каждый со своим протоколом. Озонотерапия. Гипербарическая оксигенация. Криосауна. Пептиды. Стволовые клетки. Десять сухих голоданий по Филонову — последнее на одиннадцать дней. Травяные протоколы Бюнера. Пульсовые схемы. Биоплёночные ферменты.
Полгода в монастырях Ладакха. Медитация по восемь часов в день. На высоте четыре тысячи метров, где кислорода едва хватает.
Меня вели пять опытных врачей. Каждый обещал семьдесят-восемьдесят процентов шанс на улучшение. Я верил каждому.
Я делал всё правильно. Строго по протоколам. Без пропусков.
Становилось хуже.
Тот же проклятый паттерн из детства. Улучшение — надежда — откат. Новые симптомы. Новые поражённые органы. Та же «порча», только теперь у неё было имя.
А потом был 2020-й.
COVID пришёл — и всё что было под хоть каким-то контролем, поднялось снова. Боли в мышцах, которых давно не было. Резкие боли в груди. Ревматолог нашёл жидкость в оболочке сердца — перикардит. Поставил фибромиалгию. Все старые симптомы вернулись с удвоенной силой.
Врачи сказали: Long COVID. Я знал, что это не так. COVID не создал новую болезнь — он открыл старые ворота. То, что жило во мне годами, получило повод выйти.
И нас всех увели в сторону. Миллионы людей с Long COVID сейчас ищут ответ в вирусе. Многие из них болели до 2020-го — просто не знали чем. COVID дал имя симптомам, но не дал причину.
Я помню, как держался за стену в коридоре, делая вид, что рассматриваю что-то важное. На самом деле — пытался не упасть. Помню встречи, когда сердце колотилось так, что казалось — сейчас умру. А люди напротив ждали ответа на вопрос, который я уже не помнил.
Где-то на восьмом году лечения я задал себе вопрос:
Почему у моих близких — те же антитела, но нет симптомов? Почему болезнь проявилась у меня, а не у них?
Эта книга — о том, что я нашёл.
Готов увидеть всю картину?
В этой части мы разберём, почему миллионы людей годами не получают диагноз — и что стоит за этой слепотой медицины. К концу ты поймёшь: это не твоя вина и не паранойя. Это системная проблема.
Скорее всего, ты читаешь эту книгу, потому что прошёл определённый путь.
Я его знаю. Я сам его прошёл. И тысячи людей до тебя прошли тот же маршрут.
Вот как это обычно выглядит.
Сначала — странные симптомы. Усталость, которая не проходит после отдыха. Боли в суставах, которые мигрируют. Туман в голове — ты забываешь слова, теряешь мысль посреди предложения. Тревога, которой раньше не было. Сердце иногда колотится без причины.
Ты идёшь к врачу. Анализы — в норме. МРТ — чисто. УЗИ — без патологии.
«Стресс», — говорит врач. — «Попробуйте отдохнуть».
Ты пробуешь. Не помогает.
Ты идёшь к другому врачу. Третьему. Пятому. Каждый находит что-то своё: ВСД, синдром хронической усталости, фибромиалгия, тревожное расстройство. Диагнозы множатся, но ничего не объясняют.
Где-то на этом этапе ты начинаешь искать сам. Google. Форумы. Группы в социальных сетях.
И находишь слово.
Лайм.
Болезнь Лайма. Хронический Лайм. Клещевой боррелиоз.
Читаешь симптомы — и всё сходится. Усталость. Боли в суставах. Когнитивные нарушения. Неврологические симптомы. Кардиологические жалобы.
«Это оно!» — думаешь ты. — «Наконец-то!»
Ты вспоминаешь: был укус клеща. Или был контакт с природой. Или не помнишь точно, но мог быть — кто ж помнит каждого клеща за тридцать лет жизни?
Ты сдаёшь анализы. Иммуноблот. Вестерн-блот. Может, ПЦР в специализированной лаборатории.
Что-то находят. Или не находят, но тебе объясняют: стандартные тесты ненадёжны. «Серонегативный лайм» — тоже лайм.
У тебя появляется диагноз. У тебя появляется враг. У тебя появляется надежда.
Ты находишь врача, который специализируется на лайме. LLMD — Lyme-Literate Medical Doctor. Врач, «грамотный в лайме».
Он понимает тебя. Он верит тебе. Он не смотрит как на сумасшедшего.
Он назначает антибиотики. Доксициклин. Может, добавит рифампин. Или азитромицин. Или комбинацию.
Первые недели — хуже. Гораздо хуже. Усталость накатывает волнами. Боли усиливаются. Появляется то, чего раньше не было.
«Реакция Герксгеймера!» — объясняет врач. — «Хёркс! Бактерии гибнут и выделяют токсины. Это хороший знак — значит, работает!»
Ты терпишь. Ты веришь.
Через месяц-два — лучше. Ощутимо лучше. Туман рассеивается. Энергия возвращается. Боли стихают.
«Видите!» — говорит врач. — «Работает!»
Ты счастлив. Ты нашёл ответ. Ты на пути к выздоровлению.
А потом — возвращается.
Через неделю после отмены антибиотиков. Или через месяц. Или через три.
Всё то же самое. Иногда — хуже. Иногда — появляются новые симптомы.
«Рецидив», — говорит врач. — «Нужен более длительный курс. Или другая комбинация. Или добавим травяной протокол».
И ты начинаешь снова.
Год антибиотиков. Два. Три.
Временные улучшения — и откаты. Новые протоколы — и новые провалы. Новые симптомы — в органах, которые раньше не беспокоили.
Ты переходишь на травяные протоколы. Бюнер. Коуден. Чжан. У каждого — своя философия, свои травы, свои обещания.
Результат тот же. Временное улучшение. Потом откат.
Ты пробуешь «биоплёночные протоколы». NAC. Ферменты. Хелаторы. Логика: разрушить защитную оболочку бактерий, чтобы антибиотики достали их.
После каждого такого курса — «хёркс». Ухудшение. «Работает!»
Потом — новые симптомы в новых местах.
Где-то на третьем-четвёртом году ты начинаешь замечать закономерность.
Чем агрессивнее лечение — тем хуже долгосрочный результат.
После каждой эскалации — новые симптомы. Болезнь как будто расползается.
Началось с суставов — теперь ещё и неврология.
Была усталость — теперь ещё и сердце.
Была тревога — теперь ещё и депрессия.
«Болезнь прогрессирует», — говорит врач. — «Нужно лечить агрессивнее».
И ты лечишь агрессивнее. И становится ещё хуже.
Это точка, в которой многие сейчас находятся.
Годы лечения. Десятки тысяч долларов. Разрушенное здоровье. Разрушенная карьера. Иногда — разрушенная семья.
И вопрос, который не даёт покоя:
Почему ничего не работает?
Я отвечу на этот вопрос. Но сначала — нужно понять, как создавалась ловушка, в которую ты попал.
1975 год. Городок Лайм, штат Коннектикут, США.
Группа детей с необъяснимым артритом. Врачи в замешательстве. Местные СМИ пишут о «загадочной болезни».
1982 год. Вилли Бургдорфер, микробиолог, находит в клещах спирохету — спиралевидную бактерию. Её называют Borrelia burgdorferi. Болезнь получает название: болезнь Лайма.
Механизм казался простым: клещ кусает → бактерия попадает в кровь → развивается инфекция → лечим антибиотиками → выздоровление.
И для острой формы это работало. Работает до сих пор.
Человека укусил клещ. Появилась характерная сыпь — эритема мигранс, «бычий глаз». Курс доксициклина — две-три недели. Выздоровление.
Проблема началась, когда пациенты стали приходить с хроническими симптомами.
Прежде чем двигаться дальше — важнейшее различие, без которого ты потратишь годы впустую.
Острая инфекция (недавнее заражение, до года):
Хроническая инфекция (годы, особенно с предшествующим лечением):
Это разные болезни. Требуют разных подходов.
При остром случае агрессивное лечение может сработать. При хроническом — почти гарантированно усугубит ситуацию.
Запомни это. Вся книга — о хроническом случае. Если ты заразился недавно — стандартное лечение может помочь. Если ты болеешь годы — читай дальше.
Годы после укуса. Или без явного укуса — «не помню, но наверное был».
Симптомы: усталость, боли, туман в голове, тревога.
Стандартные тесты: часто отрицательные. Или «пограничные». Или «неоднозначные».
Что делать?
Официальная медицина говорила: если тесты отрицательные — это не лайм. Если симптомы есть после адекватного лечения — это «пост-лаймовый синдром», но не активная инфекция. Антибиотики не нужны.
Пациенты говорили: нам плохо. Нам очень плохо. И всё началось после укуса.
Возник конфликт. И в этот конфликт пришли предприниматели от медицины.
LLMD — «Lyme-Literate Doctors». Врачи, которые «понимают лайм».
Они предложили простую картину:
Возникла целая экосистема:
Экономика этой индустрии — сотни миллионов долларов в год только в США.
Потому что альтернатива хуже.
Официальная медицина говорит: «Мы не знаем, что с вами. Ваши анализы в норме. Возможно, это психосоматика».
LLMD говорит: «Я знаю, что с вами. У вас инфекция. Мы будем её лечить. Вы поправитесь».
Кому ты поверишь, когда тебе плохо?
Плюс — начальный эффект антибиотиков действительно есть. Первые месяцы многим становится лучше. Это создаёт подкрепление: «Работает! Значит, диагноз верный!»
Что откаты потом — объясняется просто: «Бактерия коварная. Нужно дольше лечить».
Четыре крупных рандомизированных контролируемых исследования. Золотой стандарт доказательной медицины. Двойной слепой метод: ни врач, ни пациент не знают, кто получает лекарство, а кто плацебо.
Вопрос: помогают ли длительные антибиотики при «хроническом лайме»?
Результат: не отличаются от плацебо.
Не «работают слабо». Не «помогают некоторым». Статистически неотличимы от сахарных таблеток.
Это исследования:
Суммарно — сотни пациентов. Длительное наблюдение. Никакой разницы с плацебо.
«Исследования плохо спроектированы».
«Недостаточно длительное лечение».
«Неправильные антибиотики».
«Пациенты были неправильно отобраны».
Всегда есть объяснение, почему именно это исследование не считается.
А доказательства эффективности их протоколов? Случаи из практики. Отзывы пациентов. Никаких контролируемых исследований.
Почему? «Фармкомпаниям невыгодно. Официальная медицина не даёт грантов. Система против нас».
Но есть вопрос глубже — и его не задают ни LLMD, ни их критики.
Откуда рост? Почему лайм-боррелиоз — «эпидемия XXI века»?
Официальная версия LLMD: популяция белохвостых оленей в США выросла — больше оленей, больше клещей, больше инфекции. Книги написаны. Конференции проведены. Вырубить топором невозможно.
Цифры верные: с 500 тысяч в 1900 году до 30 миллионов к 2000-му (DeNicola et al., Wildlife Society Bulletin, 2020). Шестидесятикратный рост. Впечатляет.
Один вопрос: до европейских колонистов оленей было те же 30 миллионов. Популяция не выросла — она восстановилась. Вернулась к норме. А эпидемия — нет. До XX века таких масштабов хронических инфекций не было.
Ладно, допустим — олени. Но тогда откуда рост лайма в Европе? Там нет белохвостых оленей. Есть косули, есть благородные олени — но их популяция не менялась в 60 раз. А рост — +1300% с 1990 по 2010 год (Tulloch et al., Vector-Borne and Zoonotic Diseases, 2023). 128 тысяч случаев в год в 25 странах (Burn et al., 2023).
Где олени? Нет оленей. Есть клещи. Но клещи были всегда.
Боррелию нашли в янтаре — 15 миллионов лет назад. ДНК бартонеллы — в зубах людей, живших 4000 лет назад. Целые клетки бартонеллы — в эритроцитах из римского некрополя, 2000 лет назад. У Эци — ледяного человека возрастом 5300 лет — нашли боррелию в крови.
Бактерии всегда существовали. Клещи всегда кусали. Люди всегда заражались.
Что изменилось?
Дети. Посмотри на детей.
В 1960-х годах 2% детей имели хронические заболевания, ограничивающие активность (Perrin et al., JAMA, 2007). К 2010 году — 8%. Четырёхкратный рост.
Астма: 3.6% в 1980 → 7.5% в 2018. Аутизм: 1 на 2500 в 1970-х → 1 на 36 в 2020. Ожирение: 5% в 1978 → 19.3% в 2018. Пищевая аллергия на арахис: 0.4% → 1.4%. Диабет 1 типа: +45% за 16 лет.
Это не лайм. Это не клещи. Это не олени.
Это иммунитет, который перестал работать нормально.
Диета без клетчатки в четвёртом поколении приводит к необратимой потере двух третей бактериальных видов. Вернуть клетчатку — не поможет. Только трансплантация микробиоты. Четвёртое поколение — это мы. Аллергии, аутоиммунные заболевания, воспалительные болезни кишечника — «во многом болезни последних ста лет». Причина: мы потеряли организмы, которые тысячелетиями тренировали наш иммунитет — гельминты, почвенные бактерии, разнообразную микробиоту.
Бактерия не изменилась. Клещ не изменился. Изменился хозяин.
Но LLMD этого не скажут. Они врачи — пусть и готовые спорить с мейнстримом. У них есть собственный мейнстрим. Своё сообщество. Свои конференции. Своя версия: олени, клещи, заражение. Если есть официальная позиция — они будут её придерживаться. Потому что врач, который противоречит сообществу, которое его кормит, — больше не врач. Он изгой.
У LLMD есть история покруче оленей. Её рассказывают шёпотом на конференциях, пересылают в чатах, цитируют в книгах.
Плам Айленд. Лаборатория Министерства сельского хозяйства США. Остров в проливе Лонг-Айленд — в десяти милях от города Лайм, штат Коннектикут. Того самого Лайма, где в 1975 году впервые описали болезнь.
Совпадение? В 2004 году Майкл Кристофер Кэрролл опубликовал книгу Lab 257: The Disturbing Story of the Government's Secret Germ Laboratory. Версия: на Плам Айленде работали с клещами как переносчиками биологического оружия. Была утечка. Клещи попали на материк. Лайм-боррелиоз — результат.
Версия красивая. Удобная. И LLMD её любят — потому что она объясняет всё одним ударом: почему болезнь «новая», почему врачи не признают, почему правительство «скрывает».
Один вопрос.
Если лайм-боррелиоз — утечка из лаборатории, а бартонелла — биологическое оружие...
То откуда аутизм?
1 на 2500 в 1970-х → 1 на 36 в 2020. Рост — 6800%. Тоже биооружие?
Откуда пищевые аллергии? 0.4% → 1.4% на арахис за двадцать лет. Плам Айленд создал аллергию на арахис?
Откуда аутоиммунные заболевания? Диабет 1 типа — +45% за 16 лет. Целиакия — +400% за 50 лет (Lohi et al., BMC Gastroenterology, 2007). Рассеянный склероз — +30% за 20 лет (Walton et al., Multiple Sclerosis Journal, 2020). Ревматоидный артрит у молодых — рост (Myasoedova et al., Arthritis & Rheumatology, 2020). Воспалительные заболевания кишечника — удвоение (Ng et al., The Lancet, 2017).
Одна лаборатория на острове создала все эпидемии XXI века?
Или, может быть, проще: все эти болезни имеют общую причину — и это не биооружие?
Вот что ломает конспирологию окончательно.
Амиши живут в Пенсильвании, Огайо, Индиане. В самом сердце эндемичных районов лайма. Те же леса. Те же клещи. Те же олени. Тот же воздух. Если бартонелла — биооружие, амиши должны болеть наравне со всеми.
Дан Олмстед, журналист UPI, в 2005 году поехал в округ Ланкастер, Пенсильвания — крупнейшее поселение амишей. Искал аутизм. По статистике, среди ~22 000 амишских детей должно было быть 130 случаев.
Нашёл трёх. И двое из них были усыновлены из внешнего мира.
Исследование Центров по контролю заболеваний (CDC) в 2023 году (Zablotsky et al., MMWR) показало: в общей популяции — 1 на 36. В сообществах вроде амишей — практически ноль. Это не генетическая устойчивость. Амиши — генетически европейцы, в основном швейцарско-немецкого происхождения. У них тот же геном.
Что у них другое?
Питание. Собственные фермы. Непастеризованное молоко. Ферментированные овощи. Мясо от животных на траве. Никакого ультраобработанного мусора. Никаких рафинированных масел. Никакого сахара в промышленных масштабах.
Микробиом. Stein et al. (New England Journal of Medicine, 2016) сравнили амишских и хуттеритских детей. Обе группы — фермеры. Обе — генетически схожие европейцы. Разница: амиши используют традиционное земледелие (лошади, ручной труд, прямой контакт с почвой и животными). Хуттериты — промышленное (тракторы, механизация). Результат: у амишских детей — в 4 раза меньше астмы. Их иммунные профили радикально отличались: больше нейтрофилов, меньше эозинофилов, другой баланс цитокинов. Контакт с разнообразной микробиотой менял иммунную систему.
Антибиотики. Амиши используют их минимально. Никаких профилактических курсов. Никаких антибиотиков в корме скота. Их микробиом не был уничтожен десятилетиями чрезмерного потребления.
Экраны. Ноль. Никакого хронического синего света в два часа ночи. Естественный циркадный ритм.
Стресс. Тесное сообщество. Никаких соцсетей. Никакого сравнения себя с миллионом чужих жизней.
Те же клещи. Те же бактерии. Те же гены. Другая среда — и другие результаты.
Если лайм — биооружие, амиши должны болеть. Они не болеют. Значит, дело не в бактерии.
Вот почему история про Плам Айленд так популярна. Она снимает ответственность.
Если лайм — биооружие, то виновато правительство. Не ты. Не твоя диета. Не антибиотики, которые ты пил десять раз за десять лет. Не сахар, который ты ешь каждый день. Не стресс, в котором ты живёшь. Не экран, в который ты смотришь в три часа ночи.
Кто-то создал. Кто-то выпустил. Ты — жертва.
И врачи этому способствуют. Не из злого умысла. Из лени. Из структуры. Объяснить пациенту, что его микробиом разрушен поколениями ультраобработанной еды — долго. Назначить «протокол Хорвица» — быстро. Рассказать про военную лабораторию на острове — интересно. Объяснить, что четвёртое поколение без ферментированной еды = поломанный иммунитет — скучно.
Конспирология — это обезболивающее. Она не лечит. Она снимает необходимость лечить.
А бактерии всё равно. Они не знают про Плам Айленд. Они знают про среду. И в среде амиша им нечего делать — потому что его иммунитет работает. Как работал иммунитет у всех людей на планете до XX века.
А теперь — ключевое исследование, которое редко цитируют в сообществе хронического лайма.
Швейцария. Группа спортсменов-ориентировщиков. Люди, которые бегают по лесам с картой и компасом. Профессиональный контакт с природой. Годы экспозиции к клещам.
Исследователи проверили их на антитела к боррелии.
Результат: значительная часть серопозитивны. Антитела есть. Контакт с инфекцией был.
Симптомы? Нет.
Эти люди бегают по лесам. Выигрывают соревнования. Работают. Растят детей. Живут полной жизнью.
С боррелией внутри.
То же самое показывают исследования фермеров, лесников, охотников по всему миру.
Массовая серопозитивность. Массовое отсутствие симптомов.
Антитела означают: организм встречался с бактерией. Иммунная система отреагировала.
Антитела не означают: человек болен.
Почему 65% корейских ветеринаров с антителами к бартонелле — здоровы и работают полный день?
А ты с теми же антителами — еле встаёшь с кровати?
Стандартный ответ LLMD: «У него сильный иммунитет. А у вас — слабый».
Но это не ответ. Это фундаментальное заблуждение.
Почему у одного человека бактерия спит тихо, а у другого — вызывает десятки симптомов?
Что конкретно отличает здорового носителя от больного?
Этот вопрос — ключ ко всей книге.
А теперь — факт, который ломает всю логику «убей бактерию — выздоровеешь».
Зайди на форумы хронического лайма. Почитай отзывы. Посчитай.
Антибиотики — годы приёма, тысячи долларов, строгие протоколы. Отзывы: временное улучшение, потом откат. Снова и снова. «Стало хуже». «Новые симптомы». «Пять лет лечения — инвалидность».
А теперь — методы, которые буквально ничего не делают с бактерией:
LymeStop — магниты на определённые точки тела. Клиника в Айдахо. Никаких антибиотиков. Люди сообщают об улучшении через несколько месяцев после процедуры. Лично я не проверял и отношусь скептически. Никто — ни один учёный, ни один врач — не смог объяснить механизм: как именно магнит, приложенный к коже, может убить бактерию, живущую внутри твоих клеток? Нет ни одного рандомизированного исследования. Нет воспроизводимых данных. Нет понятного механизма действия. Если бы магниты действительно работали — десятки университетов по всему миру бросились бы это исследовать: нобелевская премия, слава, гранты. Но за все годы — ни одной публикации в рецензируемом журнале. Тем не менее — отзывы существуют, и их немало.
Биорезонанс — электромагнитные частоты, настроенные «на частоту бартонеллы». Звучит научно. Но вот проблема: ни в одном эксперименте биорезонанс не убивает бактерии в пробирке. Ноль. Если частота не может убить бактерию в чашке Петри — где нет ни кожи, ни костей, ни литров крови между прибором и бактерией — как она убьёт её внутри тела? И тем не менее — у некоторых пациентов после сеансов случается настоящий херкс: температура, обострение симптомов, слабость. От чего? Бактерию никто не тронул. Но что-то изменилось.
Апитерапия — пчелиные укусы. Пчелиный яд в микродозах через кожу не достигает концентрации, способной уничтожить что-либо в крови. Он не проникнет в клетки, где прячется бартонелла (почему — подробно объясню в Главах 7 и 8). Тем не менее — устойчивые улучшения у многих.
Травяные протоколы. Ресвератрол, берберин, артемизинин — знаменитые «природные антибиотики». Звучит мощно. Но у них есть секрет: биодоступность — менее 1%. Они убивают бартонеллу в пробирке — но в живом теле распадаются за минуты и до бактерии не добираются (подробно — в Главе 23). А люди, которые их принимают, иногда отмечают улучшения — возможно, по совсем другим причинам, чем «убийство» бактерии.
Стоп.
Таких методов — десятки. Магниты. Биорезонанс. Пчёлы. Гомеопатия. Акупунктура. Все объединяет одно: они физически не способны убить бактерию, спрятавшуюся внутри твоих клеток.
И тем не менее — у многих из них положительных отзывов больше, чем у многолетних курсов антибиотиков.
Как это возможно?
Три объяснения:
1. Плацебо. Частично — безусловно. И вот что интересно: помнишь четыре рандомизированных исследования выше? Klempner, Krupp, Fallon, Berende — антибиотики не отличаются от плацебо. Но в этих исследованиях и плацебо-группа улучшалась. Люди, которые глотали сахарные таблетки, думая что это антибиотик — тоже чувствовали себя лучше. Стресс снижался (я наконец лечусь!), кортизол падал, организм начинал восстанавливаться. Если плацебо работает наравне с антибиотиком — может быть, дело не в бактерии, а в среде?
2. Успокоение среды. Апитерапия — по сути мощный аллерген. Пчелиный яд не убивает бактерию. Но он успокаивает гиперактивный иммунитет — парадоксально, через контролируемую провокацию. Акупунктура снижает кортизол. Даже поездка в клинику — перерыв от стресса, смена обстановки, надежда. Всё это не трогает бактерию — но успокаивает мир вокруг неё. Меньше воспаления — меньше причин мигрировать.
3. Все эти люди врут. Тысячи людей. На разных форумах. В разных странах. Синхронно.
Маловероятно.
Подумай об этом.
Методы, направленные на убийство бактерии — дают худшие результаты.
Методы, которые не трогают бактерию — дают лучшие результаты.
Это не совпадение. Это подсказка. И чтобы её понять, нужно сначала узнать, как устроена бартонелла. Где она прячется. Как слушает среду. И почему каждая атака на неё — подарок.
Об этом — следующие главы.
Ты пролечил лайм. Курс доксициклина — как по учебнику. ПЦР — отрицательная. Антитела — в норме. Врач говорит: «Вы здоровы.»
А тебе хуже, чем до лечения.
Усталость. Туман в голове. Мигрирующие боли. Тревога. Покалывание в конечностях. Ты возвращаешься к врачу. Он смотрит анализы: «Боррелиоз вылечен. Всё чисто.»
Тебе ставят постлаймовый синдром (PTLDS). Официальное определение IDSA (Wormser et al., Clinical Infectious Diseases, 2006): инфекция пролечена, объективные признаки исчезли, но субъективные симптомы сохраняются более 6 месяцев — и никто не может объяснить почему.
Сколько таких? 10-20% пролеченных. По проспективному исследованию Johns Hopkins (Aucott et al., 2022) — 13,7% идеально пролеченных пациентов с ранним лаймом. Каждый седьмой.
У них — 36% новая усталость, 45% когнитивные нарушения, 20% хроническая боль (Aucott et al., Quality of Life Research, 2013).
А теперь самое интересное. PET-сканирование мозга (Coughlin, Aucott et al., Journal of Neuroinflammation, 2018): у всех 12 пациентов с PTLDS — активированная микроглия в 8 областях мозга. Нейровоспаление. Объективное. Измеримое. Не «в голове».
Но боррелии нет. ПЦР чистая. Культуры отрицательные.
Что-то поддерживает воспаление. Но если это не боррелия — что?
Вот что стоит в протоколе. IDSA/AAN/ACR Guidelines, 2020 (Clinical Infectious Diseases) — обновлённые рекомендации по лайму. Раздел ко-инфекций:
Бартонелла не упоминается. Ни как ко-инфекция. Ни как дифференциальный диагноз при PTLDS. Ни как возможная причина персистирующих симптомов. Её просто нет в протоколе.
Это было бы понятно — если бы бартонелла не жила в тех же клещах.
Проверили клещей Ixodes scapularis в Нью-Джерси:
Бартонелла в клещах встречается чаще, чем боррелия. В тех самых клещах, которые «переносят лайм». В Европе — Dietrich et al. (2010) нашли B. henselae в до 40% клещей Ixodes ricinus.
Но бартонеллу переносят не только клещи. Блохи, вши, москиты, мошки — у каждого вида свой переносчик. Ни один другой патоген не использует столько видов переносчиков одновременно.
Тебя укусил клещ. Все проверяют боррелию. Лечат от боррелии. А бартонелла, которая была в том же клеще с той же вероятностью — остаётся незамеченной.
Чтобы понять — нужна история.
До 1990 года рода Bartonella не существовало. Была одна бактерия — B. bacilliformis — причина лихорадки Оройя, тропической болезни в Андах. О ней знали только специалисты по тропической медицине.
1983 — у ВИЧ-инфицированных описали странные сосудистые опухоли. Бациллярный ангиоматоз.
1990 — Relman et al. (New England Journal of Medicine) идентифицировали возбудителя ангиоматоза через ПЦР. Новый вид. Потом назовут B. henselae.
1993 — Brenner et al. объединили Rochalimaea и Bartonella в один род. Появились B. henselae, B. quintana, B. vinsonii.
И вот критический момент. Бартонелла вошла в медицину через ВИЧ. Бациллярный ангиоматоз, пелиоз печени — тяжёлые проявления у иммунокомпрометированных. У остальных — «болезнь кошачьей царапины». Лимфоузел увеличился, через месяц прошёл. Самолимитирующая. Лечение не требуется.
Это было записано в учебники. И там осталось.
Учебники — StatPearls, MSD Manual, Harrison's — до сих пор описывают бартонеллу в двух контекстах: ВИЧ и кошачья царапина. Хроническая инфекция у иммунокомпетентных? Нет такого параграфа.
50 лет назад это было нормально. Бартонелла действительно проявлялась в основном у людей с разрушенным иммунитетом.
Но потом появились данные.
2008 — Breitschwerdt et al. (Journal of Clinical Microbiology): бактериемия B. henselae у 6 иммунокомпетентных пациентов с судорогами, атаксией, потерей памяти, тремором. Не ВИЧ. Не трансплантация. Обычные люди.
2011 — Maggi et al.: из 192 пациентов — серореактивность или бактериемия у 49,5%. И вот ключевое: 30,4% пациентов с подтверждённой бактериемией были серонегативны. Стандартный анализ крови их бы пропустил.
2013 — Maggi et al. (Parasites & Vectors): мать и сын с персистирующей бактериемией B. henselae. Сын — полностью серонегативен. ПЦР из крови, сыворотки, обогащённой культуры и биопсии кожи — положительная. Антитела — ноль.
А теперь — пациенты с «лаймом».
Исследование Breitschwerdt и коллег — 296 пациентов ревматолога с диагнозом «болезнь Лайма»:
Две трети «лаймовых» пациентов — с бартонеллой. У 41% она активно циркулирует в крови.
И ещё: 47-80% пациентов, обращающихся за лечением «хронического лайма», не имеют лабораторных доказательств боррелиоза. У них нет лайма. Но что-то есть.
Для лайма есть двухэтапный тест: ELISA + Western Blot. Чувствительность при поздних стадиях — 75-89%. Специфичность — почти 100%. Не идеально — но система существует.
Для бартонеллы — ничего подобного нет.
Стандартная серология (IFA) пропускает 38-50% подтверждённых случаев (Maggi et al., 2011; Vermeulen et al., 2007). Бактерия живёт внутри клеток — антитела часто не образуются в достаточном количестве. Отрицательный анализ не исключает инфекцию.
Единственный надёжный метод — обогащённая культура BAPGM + ПЦР (Galaxy Diagnostics, лаборатория Breitschwerdt). Без обогащения ПЦР пропускает 34,7% бактериемий. Но этот тест не входит ни в один стандартный протокол. Большинство врачей о нём не знают.
Лето 2025. Ребёнка укусил клещ за ухом. Сдали клеща — нашли боррелию. Пропили доксициклин шесть дней. Через две недели — розовые пятна. Три инфекциониста, два невролога, институт ревматологии. Кровь на боррелиоз — отрицательная. Дважды.
Врачи: «Нет боррелиоза. Всё нормально.»
А симптомы нарастали. Головные боли, отёк глаза, шишка у места укуса. Потом — тики, тянущие ощущения в конечностях, мигрирующие боли в суставах, покалывания в сердце. Мать в отчаянии сама назначает азитромицин — становится лучше. Переводит на другие антибиотики — без эффекта. Возвращает азитромицин — снова лучше.
Мигрирующие боли. Тики. Неврология. Азитромицин временно помогает. Всё указывает на бартонеллу. Но её никто не искал — потому что боррелиоз не подтвердился, и врачи успокоились.
Этот ребёнок — один из сотен тысяч. Людей, которые живут с «несуществующей болезнью». Потому что в протоколе написано: бартонелла — самолимитирующая. А протокол написан по данным 1990-х, когда тяжёлые формы видели только у ВИЧ-инфицированных.
Ты пришёл с симптомами. Тебе сказали: лайм. Ты пролечился. ПЦР чистая.
А симптомы остались. Или стали хуже.
Тебе говорят: «постлаймовый синдром». Или «психосоматика». Или «мы не знаем».
А на самом деле — у тебя, вероятно, бартонелла. Которая была в том же клеще. Которую никто не искал. Которая не видна на стандартных тестах. И которая написана в учебниках как «несерьёзная» — потому что учебники не обновлялись.
Но вот что важнее: бартонелла — не причина. Она следствие. Она была в том же клеще — но у большинства укушенных она засыпает. У тебя — не заснула. Почему?
Потому что к моменту укуса твой иммунитет уже был расторможен. Кишечник уже протекал. Кортизол уже был хронически высоким. Treg уже не контролировали воспаление. Это те же самые механизмы, которые запускают аутоиммунные заболевания — Хашимото, рассеянный склероз, болезнь Крона. Те же ворота. Просто в них вошла не аутоиммунная атака, а тихая инфекция. Запомни этот образ — мы будем возвращаться к нему снова и снова.
Лайм был прикрытием. Постлаймовый синдром — не «синдром» и не пропущенный диагноз. Это иммунная дисрегуляция — состояние, при котором организм не способен удержать в спящем режиме то, что должно спать.
Ты уже знаешь из предыдущей главы: бартонелла застряла в учебниках как «болезнь кошачьей царапины» — безобидная, самолимитирующаяся, не требующая лечения.
Но вот чего учебники не говорят: эта бактерия может жить в человеке десятилетиями. Вызывать нейропсихиатрические симптомы. Прятаться внутри эритроцитов — красных кровяных клеток — где её не достанет ни антибиотик, ни иммунная система.
Исследования, доказывающие это, появились за последние 15-20 лет. Они ещё не дошли до клинических протоколов. Но цифры уже есть.
Вот распространённость бартонеллы среди здоровых людей:
Токио, доноры крови: 51% имеют антитела к виду Bartonella (в основном B. quintana/henselae, порог IgG ≥1:128).
Каждый второй донор в крупнейшем городе мира имел иммунологический след контакта с этой бактерией — прошлого или настоящего.
Бразилия, здоровые доноры: 3,2% имеют активную бактериемию — бартонелла прямо сейчас плавает в их крови.
Чили, доноры: 13,6% с активной бактериемией.
Германия: 30% населения серопозитивны.
Ветеринары Южной Кореи: 65%.
Бездомные Токио: 57%.
Это не редкая инфекция. Это одна из самых распространённых бактериальных инфекций на планете.
И — как и с лаймом — большинство носителей здоровы.
51% токийских доноров не лежат в больницах.
65% корейских ветеринаров работают и живут нормальной жизнью.
Запомни этих людей. Мы будем возвращаться к ним на протяжении всей книги. Потому что ключевой вопрос не «есть ли у тебя бартонелла» — а «почему ты не такой, как они». Что случилось в твоём организме, что бактерия, которую спокойно несёт каждый второй — у тебя начала войну?
Снова: почему одни болеют, а другие — нет?
И снова: это ключевой вопрос.
Потому что если бы сама бактерия определяла болезнь — болели бы все инфицированные.
Но болеют не все.
Значит, дело не только в бактерии. Дело в чём-то ещё.
В среде. В состоянии организма. В триггерах.
В том, что заставляет бактерию проснуться.
Но сначала — почему важно отличать бартонеллу от всего остального.
В мире хронического лайма бартонеллу часто ставят в один ряд с другими ко-инфекциями. Одна из многих. Нужно лечить все.
Это ошибка.
Бартонелла — принципиально другой организм с принципиально другой стратегией выживания.
Боррелия — спирохета. Она активно двигается в тканях. Она вызывает иммунный ответ. Антибиотики до неё добираются (хотя и не всегда).
Бартонелла — внутриклеточный паразит. Она живёт внутри твоих собственных клеток. Она прячется от иммунитета. Антибиотики не могут до неё добраться в нужной концентрации.
Это не просто разные бактерии. Это разные биологические стратегии.
И лечить их одинаково — всё равно что тушить водой и масляный пожар, и электрический. Вода помогает в одном случае и убивает в другом.
Теперь ты знаешь:
Следующая часть — о том, что именно определяет, заболеешь ты или нет.
О биологии совершенного паразита. О его стратегии выживания. О том, почему всё, что ты делал для «лечения» — помогало ему.
Мне ставили фибромиалгию. Знакомому — биполярное расстройство. Подруга шесть лет лечилась от «резистентной депрессии». Нас всех лечили от того, чего у нас не было.
Бартонелла прячется за диагнозами. И список этих масок — длиннее, чем ты думаешь.
Психиатрические маски: тревожное расстройство, панические атаки, депрессия (резистентная к лечению), биполярное расстройство, «шизофрения» у подростков. Один подросток из исследования Breitschwerdt получил диагноз «шизофрения» — а оказалась бартонеллёзная энцефалопатия.
Ревматологические маски: фибромиалгия, серонегативный артрит, синдром хронической усталости. Всё, что официально «не имеет известной причины».
Неврологические маски: рассеянный склероз, периферическая нейропатия, POTS (постуральная тахикардия). Если ты стоя чувствуешь, что сейчас упадёшь — тебя отправят к кардиологу. Он скажет: «Всё в норме».
Кардиологические маски: «идиопатические» аритмии, синдром раздражённого сердца, культуронегативный эндокардит.
Аллергологические маски: MCAS (синдром активации тучных клеток) — хроническая крапивница, непереносимость пищи и запахов, реакции на лекарства, «аллергия на всё». Бартонелла хронически активирует тучные клетки через воспаление эндотелия → система сигнализации теряет порог → организм начинает реагировать на обычные раздражители как на угрозу. Аллерголог не найдёт причину — потому что это не классическая аллергия, а хроническая инфекционная перегрузка иммунной системы.
Офтальмологические маски: мушки перед глазами, визуальный снег (мерцание, как помехи в старом телевизоре), светочувствительность, «давление за глазами». Сетчатка — один из самых васкуляризированных органов: она потребляет кислорода больше на грамм ткани, чем мозг. Вся сетчатка — сплошной эндотелий. Бартонелла колонизирует микрососуды сетчатки и зрительного нерва → хроническое воспаление → микроотёк. Мушки — это тени от воспалённых участков на сетчатке (не обычные возрастные, а сосудистые). Визуальный снег — воспалённый зрительный нерв передаёт «шумный» сигнал, мозг получает помехи. Давление за глазами — отёк сосудистого русла орбиты. Бартонелла — самая частая инфекционная причина нейроретинита. Но офтальмолог не найдёт её: он ищет глаукому, отслоение, дистрофию — а причина в микрососудах, которые на стандартном обследовании не видны.
Ортопедические маски: мигрирующие боли в суставах — сегодня колено, завтра плечо, послезавтра запястье. Боль «гуляет» по телу. Врач ищет артрит — анализы чистые. Ищет травму — нет травмы. Ставит «артралгия неясного генеза». А бартонелла в это время прячется в эндотелии сосудов, питающих суставную капсулу. Её адгезин BadA хватается за коллаген суставов как за поручень — не чтобы разрушить, а чтобы проникнуть в клетку и заснуть. Боль создаёт не бактерия — а иммунитет, пытающийся достать её из укрытия. Каждая волна бактериемии — бактерия находит новый тихий угол. Мигрирует не боль — мигрирует бактерия в поисках покоя.
Эндокринные маски: аутоиммунный тиреоидит (Хашимото), узлы щитовидной железы, зоб у детей. Щитовидная железа — один из самых васкуляризированных органов в теле. Бартонелла живёт в эндотелии сосудов. Больше сосудов — больше бактерий — больше воспаления. Молекулярная мимикрия запускает аутоиммунную атаку на щитовидку.
Задокументированный случай: мальчик 4 лет — зоб, антитиреоидные антитела, подтверждённая B. henselae. После лечения — щитовидка в норме через 2 месяца. Антитела исчезли. Шесть лет наблюдения — здоров (Pathobiology, 2022). Первый случай обратимого аутоиммунного тиреоидита. Если у тебя «Хашимото» без причины — бартонелла может быть недостающим пазлом.
Что объединяет все эти диагнозы?
Врач признаёт: симптомы есть. Но причину назвать не может.
«Идиопатический» — медицинский термин для «не знаем почему».
«Функциональный» — для «всё в норме, но не работает».
«Психосоматический» — для «мы ничего не нашли, значит вы это придумали».
При этом никто не проверяет на хронические внутриклеточные инфекции. Ни один протокол дифференциальной диагностики этого не предусматривает.
В 2024 году умерла женщина по имени Джейк Пикер. Ей было тридцать лет.
Её история не стала новостью. Не попала в медицинские журналы. Её имя не знают врачи. Но в сообществе людей с хроническими инфекциями её знают все — она была «Bartonella Babe»: создатель YouTube-канала и Facebook-форума «Breaking Down Bartonella», где тысячи людей впервые находили слова для того, что с ними происходило.
Джейк болела больше пяти лет. Диагнозы: бартонеллёз, MCAS (синдром активации тучных клеток), СИБР, интерстициальный цистит. Стандартный набор для тех, кого система не может собрать в одну картину — и лечит каждый орган отдельно, ни разу не спросив: а что, если у всего этого одна причина?
К концу она не могла стоять больше пятнадцати минут. Весила тридцать пять килограммов. Прошла годы лечения — с переменным успехом, без ремиссии. Последнее, что закрыло выход: тело перестало принимать еду. Непереносимость нарастала, пока не исчезли почти все продукты. Тридцать пять килограммов — и ничего, что можно съесть.
В январе 2024 года она выбрала медицинское прерывание жизни — легальная процедура в Калифорнии. Это не капитуляция. Это то, к чему приходят, когда физиологический тупик настоящий.
Джейк была образованной, думающей, говорящей. У неё была степень магистра Лондонской школы экономики. Она не сдалась — она пять лет боролась, документировала, учила других. Она просто закончилась раньше, чем система успела её собрать.
Я привожу её историю не для того, чтобы напугать. А потому что она — крайняя точка того пути, который начинается с «у вас всё в норме, это стресс». Не каждый оказывается на этой крайней точке. Но многие теряют годы жизни, здоровья и денег — пока система перебирает маски и не находит причину.
Джейк знала свой диагноз. Система просто так и не научилась его лечить.
Маски — это чужие диагнозы, которые ставят вместо бартонеллы. Но есть признаки, которые характерны именно для неё. Каждый объясняется одним фактом: бактерия живёт в эндотелии — внутренней выстилке сосудов.
Боль в подошвах стоп. Главный маркер. Не плоскостопие, не фасциит — странная болезненность подошв, особенно при первых шагах утром. Почему? Стопы — зона с плотнейшей капиллярной сетью под постоянной нагрузкой. Бартонелла колонизирует эндотелий этих сосудов. Ночью кровоток замедляется, воспалённые капилляры недополучают крови — отсюда утренняя боль. Это не механическая проблема — сосудистая (Mozayeni, Breitschwerdt — клинические наблюдения).
Стрии без причины (BACL). Красно-пурпурные линейные поражения. Похожи на растяжки, но без изменения веса, без беременности, без стероидов. Почему? Бартонелла в микрососудах дермы вызывает воспаление и повреждение коллагена. Maluki et al. (2020) увидели бактерию прямо в коже — повреждённый, рубцово-изменённый коллаген в зоне поражения. Это не растяжение кожи — воспалённые сосуды, просвечивающие через дерму. Исследование 2023 года (Breitschwerdt et al.): 19,5% американцев узнали такие поражения на своём теле по фотографиям. Каждый пятый.
Новые сосудистые образования. Сосудистые звёздочки, телеангиэктазии, вишнёвые ангиомы — которых раньше не было. Почему? Бартонелла — единственная известная бактерия, вызывающая ангиогенез — рост новых сосудов. Okujima et al. (2020, Nature Communications) открыли белок BafA — бактериальный аналог VEGF, который напрямую запускает пролиферацию сосудов.
Жжение, покалывание, ощущение «ползания». Парестезии, которые невролог не может объяснить. Почему? Мелкие сосуды, питающие нервные волокна, выстланы тем же эндотелием. Бартонелла колонизирует их → васкулитная нейропатия (Stockmeyer et al., 2007; Breitschwerdt et al., 2024).
Пятна на ладонях и подошвах. Красноватые или пурпурные, иногда едва заметные. Ладони и подошвы — зоны с минимальным подкожным жиром. Воспалённый эндотелий виден напрямую.
Главная триада: подошвы + стрии + изменения психики = проверься на бартонеллу.
Добавь миграцию болей + новые сосудистые образования + парестезии — и картина становится почти очевидной. Все симптомы объединяет одно: бактерия живёт в сосудах и воспаляет их изнутри.
Есть ещё несколько симптомов, которые пациенты с бартонеллой описывают очень часто. Их не ставят в диагноз — потому что они «слишком обычные». Но именно их сочетание создаёт узнаваемый портрет.
Туман в голове. Не усталость. Не сонливость. Именно туман — вязкость мышления, которой раньше не было. Хочешь сказать фразу — и в середине теряешь нить. Хочешь вспомнить слово — оно где-то рядом, но не достать. Читаешь абзац — и понимаешь, что прочитал слова, а смысл не зацепился. Называешь это «усталостью» или «стрессом» — но стресс проходит, а туман остаётся. Почему? Бартонелла воспаляет эндотелий мозговых капилляров. Нейроны получают чуть меньше кислорода и питания — не катастрофически, но хронически. Мозг работает, как двигатель с засорённым фильтром. Не ломается — но тянет.
Звон или шум в ушах. Жужжание, которого нет. Тонкий свист. Ощущение, что уши «заложены», хотя насморка нет. Иногда — снижение слуха на высоких частотах, которое лор не может объяснить. Почему? Внутреннее ухо — одна из самых васкуляризированных структур в теле. Улитка питается через мельчайшие капилляры. Бартонелла в этих капиллярах → хроническое воспаление → нарушение микроциркуляции → шум. Головокружение, потеря равновесия, ощущение «я шатаюсь без причины» — из той же области.
Боли в мышцах, не в суставах. Суставы — очевидная маска. Но многие описывают другое: боль в глубине мышцы, как после тренировки — только без тренировки. Или как при гриппе — только без температуры. Мышцы ног, бёдер, спины. Боль глубокая, ноющая. Врач ищет воспаление в суставе — не находит. Отправляет к неврологу. Невролог пишет «миалгия неясного генеза». Почему: мышцы тоже питаются через эндотелий. Воспалённые сосуды = хроническая ишемия мышечной ткани = боль.
Нарушения сна. Не просто «плохо сплю». Конкретный паттерн: засыпаешь нормально — и просыпаешься в 2-4 ночи без причины. Или не можешь заснуть до 3 ночи — мозг не выключается. Или сны — яркие, тревожные, кошмарные. Или просыпаешься «разбитым» после восьми часов в постели. Почему: гистамин при бартонелле хронически повышен — а гистамин является нейромедиатором бодрствования. Когда он высокий ночью — мозг не «отключается» полностью. Плюс кортизол при хронической инфекции сдвигает суточный ритм.
Ночные поты. Просыпаешься мокрым — особенно спина, шея, голова. Не потому что жарко. Иногда вместе с ознобом: сначала зноб, потом пот. Почему: это признак бактериемии — периодических выбросов бактерий в кровь. Иммунная система реагирует на каждую волну выброса температурной реакцией. При хронической бартонелле эти волны не острые — но ночью, когда тело «занято» восстановлением, они ощущаются сильнее.
Вздутие, газы, непереносимость еды. Вздутие после хлеба или молока — хотя год назад всё было нормально. Газы, которые «не выходят» — застревают, давят. Спазмы в животе без очевидной причины. То запор, то понос — кишечник ведёт себя непредсказуемо. Непереносимость растёт: глютен, молочка, потом — лук, чеснок, фрукты. Это признак СИБР (избыточного роста бактерий в тонком кишечнике) или дисбиоза. Бартонелла поражает сосуды кишечника и энтерическую нервную систему → нарушение моторики → неправильная среда → бактерии растут не там. Исследование 270 пациентов гастроэнтерологической клиники (2021): непереносимость еды, тошнота, изжога и запоры были статистически значимо связаны с позитивными тестами на трансмиссивные инфекции, включая бартонеллу.
Непереносимость звуков и запахов. Громкий звук — раньше не замечал, теперь режет. Парфюм в лифте — раньше ничего, теперь мгновенная головная боль. Запах бытовой химии — тошнота. Почему: нейровоспаление снижает сенсорный порог. Мозг, хронически воспалённый, реагирует острее на стимулы, которые здоровый фильтрует.
Ни один из этих симптомов по отдельности не указывает на бартонеллу. Но если у тебя есть три, четыре, пять из этого списка — и они появились вместе или нарастали постепенно — картина складывается.
Запомни: все эти маски — не работа бактерии напрямую. Это работа твоего иммунитета, который сошёл с ума, пытаясь до неё добраться. Бартонелла прячется — а иммунная система бьёт по всему, что движется.
Но прежде чем ты решишь, что цель — «убить бактерию», остановись. Следующая часть объяснит биологию бартонеллы — не для того, чтобы ты знал, как её уничтожить. А для того, чтобы ты понял: она просыпается только тогда, когда среда позволяет. Здоровый иммунитет держит её в спящем режиме. Сломанный — приглашает к активности. И чинить нужно не бактерию, а среду.
В этой части мы войдём внутрь биологии бартонеллы — той, которую не преподают в медицинских институтах. Мы изучаем её не для того, чтобы знать, как убить. А чтобы понять: она просыпается, когда среда сломана — и засыпает, когда среда восстановлена. К концу ты поймёшь, почему эта бактерия — не враг, а индикатор.
Чтобы понять, почему бартонеллу невозможно «убить» традиционными методами, нужно понять, с кем ты имеешь дело.
Большинство бактериальных инфекций — это война на уничтожение. Бактерия размножается максимально быстро, захватывает ресурсы, пытается подавить иммунитет. Хозяин либо побеждает, либо умирает. Острая инфекция — несколько дней, максимум недель.
Bartonella выбрала другую стратегию.
Она не стремится к быстрому размножению. Не пытается подавить иммунитет.
Вместо этого она прячется — так глубоко, что иммунная система её не видит.
Это не война. Это тихая оккупация.
Подумай с точки зрения бактерии.
Что выгоднее: убить хозяина за неделю или жить в нём десятилетиями?
Бартонелла эволюционировала для второго. Её цель — не уничтожение. Её цель — сосуществование.
Идеальное состояние для неё — когда хозяин здоров, активен, социален. Тогда он контактирует с другими людьми. Тогда его кусают клещи и блохи. Тогда бактерия может передаваться дальше.
Больной хозяин — плохой хозяин. Он изолирован. Он не выходит в лес. Его не кусают.
Бартонелла не хочет, чтобы ты болел.
Она хочет спать. Тихо. Незаметно. Десятилетиями.
Болезнь возникает, когда что-то идёт не так. Когда среда заставляет её проснуться.
Эндотелий — внутренняя выстилка сосудов. Один слой клеток. Общая площадь в теле — с футбольное поле.
Бартонелла внедряется в эти клетки. Живёт внутри них. Размножается внутри них.
Иммунная система не может атаковать патоген внутри собственных клеток без повреждения тканей.
Это как террорист в толпе заложников. Иммунитет пытается его достать — но каждый выстрел попадает в своих. Хроническое воспаление, аутоиммунные реакции, повреждение тканей — всё это не бактерия. Это твоя армия, которая стреляет вслепую.
Красные кровяные клетки. Они живут 120 дней и потом заменяются.
Бартонелла проникает внутрь эритроцитов. Прячется там.
У эритроцитов нет ядра. Нет механизма представления антигенов. Иммунная система не видит, что внутри.
120 дней в абсолютной безопасности. Потом эритроцит умирает, бактерия выходит — и инфицирует следующий.
Вечный цикл.
Представь, что ты преследуемый. Нужно где-то спрятаться.
Эритроцит — идеальный вариант:
Антибиотик не проникает. Иммунная система не видит. Идеальное убежище.
Когда врач говорит: «Азитромицин — внутриклеточный антибиотик, он проникает в клетки», — он прав. Наполовину.
Он проникает в клетки с ядром. В иммунные клетки, в клетки сосудов. Там он накапливается в тысячах раз выше, чем в крови.
В эритроцит — нет.
Почему? Обычная клетка имеет внутри «кислые ловушки» — антибиотик залетает туда и не может выйти обратно. Как ловушка для мух: влетела — застряла. Благодаря этому лекарство накапливается в тысячи раз выше, чем в крови.
А эритроцит — мешок с гемоглобином. Ни ловушек, ни активного захвата. Антибиотик проходит насквозь — зашёл и тут же вышел.
Разница между иммунной клеткой и эритроцитом — до 10 000 раз. В одной — лекарства в тысячи раз больше нормы. В другой — меньше, чем в крови.
Единственное исследование, где антибиотики тестировали прямо на бартонелле внутри человеческих эритроцитов (Rolain et al., 2003), показало: доксициклин, фторхинолоны, пенициллины — не убивают.
Гентамицин — единственный, который работает. Но не внутри эритроцита. Он перехватывает бактерии при выходе — в узкое окно, когда они переходят из одной клетки в другую. Как снайпер, который стреляет, пока цель перебегает между укрытиями.
Вот почему гентамицин + доксициклин работает при остром эндокардите — бактерия ещё не укоренилась. И не работает при хронической форме — бактерия спрятана внутри клеток месяцами. Подробные цифры по каждому антибиотику — в Приложении Б.
Теперь вспомни. Пчелиный яд, магниты, биорезонанс — они «не работают», потому что не проникают в клетки. Но антибиотики, специально созданные для проникновения в клетки — тоже не проникают в эритроцит.
Если молекула, оптимизированная десятилетиями фармацевтики, бессильна — что сделает пчелиный яд через кожу? Ничего.
И тем не менее люди иногда чувствуют себя лучше. Почему — разберём позже.
Сейчас запомни главное: в эритроцит не попадает никто.
LLMD любят пугать: «Бартонелла делится каждые 24 часа! За месяц — миллионы!»
Это правда. В пробирке. Идеальные условия. Никакого иммунитета.
Но ты — не пробирка.
Температура тела блохи — 28°C. Человека — 37°C. Для бактерии это как переехать из деревни в мегаполис — полная смена программы.
В блохе: бактерия живёт в кишечнике. Просто растёт и ждёт. Не прячется. Не вторгается в клетки. Все системы нападения — выключены.
Блоха испражняется на кожу. Хозяин чешет укус. Фекалии попадают в ранку.
В человеке: всё меняется. Антенна BatR/BatS «слышит» температуру 37°C и pH крови. Включается система вторжения. Включаются белки прикрепления к сосудам. Включаются гены, заставляющие тело растить новые сосуды.
Безобидный пассажир кишечника становится внутриклеточным паразитом.
Одна бактерия. Два набора поведения. Переключатель — среда.
Три среды — три разных существа. Первая — блоха (28°C, кишечник, безобидный пассажир). Вторая — пробирка (идеальные условия, неограниченный рост). Третья — самая интересная.
Живой организм с иммунитетом. Здесь бактерия больше не растёт бесконтрольно — она стратегически планирует каждый шаг.
Учёные пометили B. tribocorum GFP-флуоресцентной меткой, пометили эритроциты биотином и отслеживали каждый шаг в реальном времени с помощью проточной цитометрии и конфокальной микроскопии (Schülein et al., 2001, Journal of Experimental Medicine).
День 0: бактерия попадает в кровь. Дни 1-4: исчезает. Полностью. Ушла в эндотелий — стенки сосудов. Это «первичная ниша» — резервуар, из которого бактерии периодически засевают кровь (Harms & Dehio, 2012, Clinical Microbiology Reviews). Сидит. Ждёт.
День 5: синхронный выброс. Тысячи бактерий одновременно появляются в крови. В крысиной модели они вторгаются в зрелые эритроциты — напрямую, через систему секреции IV типа Trw, чьи пилюсные компоненты «подогнаны» к рецепторам эритроцитов конкретного хозяина-резервуара (Vayssier-Taussat et al., 2010, PLoS Pathogens). Внутри они делятся ровно до восьми — и останавливаются. Заражённый эритроцит не лопается. Живёт до конца своего нормального срока. Цикл повторяется каждые ~5 дней — именно поэтому инфекцию B. quintana называли «пятидневной лихорадкой» во время Первой мировой.
Но вот нюанс. Система Trw видоспецифична. Trw B. henselae адаптирована к кошачьим эритроцитам, не к человеческим. У кошек бактериемия достигает 10⁴–10⁶ КОЕ/мл и сохраняется месяцами с рецидивирующими волнами (Kordick & Breitschwerdt, 1997; Chomel et al., 1995). У человека B. henselae не может проникать в зрелые эритроциты (Mändle et al., 2005, Blood).
Как тогда B. henselae вообще попадает в кровь человека? Через чёрный ход: CD34+ гемопоэтические клетки-предшественники в костном мозге. Mändle et al. показали, что B. henselae может инфицировать эти стволовые клетки, и бактерии затем обнаруживаются внутри дифференцированных эритроидных клеток. Инфекция «вшита» в кроветворение.
Задумайся. Костный мозг — фабрика всей крови. Красные клетки, белые клетки, тромбоциты — всё рождается здесь. И бартонелла живёт прямо на этой фабрике.
Что делает хроническая инфекция в костном мозге? Воспаление. Постоянное, низкоуровневое. Бартонелла активирует путь NF-κB — главный воспалительный переключатель клетки. Этот же путь блокирует апоптоз — запрограммированную гибель клеток. Клетка, которая должна была умереть, — продолжает жить и делиться.
Заблокированный апоптоз + хроническое воспаление = два главных механизма онкогенеза.
Лейкоз — это рак костного мозга. Ни один гематолог не будет искать бартонеллу у пациента с лейкозом. Протоколы лечения написаны в 1980-х. Но если причина воспаления костного мозга — хроническая инфекция, которую никто не ищет? Если бактерия годами сидит в CD34+ клетках, блокирует их нормальную гибель и поддерживает воспаление?
Прямых исследований «бартонелла вызывает лейкоз» — нет. Но механизм — тот же самый, через который инфекция H. pylori вызывает рак желудка: хроническое воспаление → повреждение ДНК → онкогенез. H. pylori — доказано. Бартонелла в костном мозге — даже не изучается.
Вернёмся к волнам бактериемии. У животных — как часы. Каждые пять дней. У человека — не по расписанию. Зависит от среды.
Это подтверждено конкретными данными. Pultorak, Maggi, Mascarelli & Breitschwerdt (2013, Journal of Clinical Microbiology) сравнили однократный и тройной забор крови у 91 пациента. Однократный забор: 12,7% положительных. Три забора за неделю: 33,3%. Отношение шансов: 3,4. Единственное объяснение: бактериемия флуктуирует ниже и выше порога детекции в течение дней. Будь она постоянной — хватило бы одного забора.
У каждого изученного вида — та же картина. У крыс — точные 5-дневные циклы. У кошек — волны раз в 1–4 месяца, причём бактерия оставалась в крови все 454 дня наблюдения подряд. Даже у мышей с нормальным иммунитетом инфекция становится хронической, если убрать определённые иммунные клетки. Добавь их обратно — хроника снова становится временной. Это доказывает простую вещь: не бактерия определяет исход. Иммунитет определяет.
У человека та же история — но без расписания. 80% заражённых людей не имеют никакой температуры в момент, когда бактерия в крови. Без симптомов. Просто живут. Бактерия в крови держалась у некоторых пациентов 78 недель подряд — почти полтора года. Есть задокументированный случай бактериемии через 8 лет после первого заражения.
Что формирует цикл у человека? Двухкомпонентный сенсор BatR/BatS бактерии реагирует на химию крови — температуру, pH, нутриенты. При хроническом стрессе кортизол перестраивает иммунный ландшафт: подавляет Th1/IFN-γ-ответ, сдвигает баланс к Th2 — именно те условия, при которых в животных моделях бактериемия длится дольше и достигает более высоких уровней. При стабильном состоянии — иммунная система удерживает выбросы под контролем. Женщины знают: обострения часто привязаны к менструальному циклу. Колебания гормонов меняют химию крови — эстроген модулирует функцию иммунных клеток, прогестерон сдвигает профиль цитокинов — и антенна бактерии реагирует. Прямого проспективного исследования, связывающего серийную бактериемию с уровнем гормонов, пока нет — но механизм консистентен: любой сдвиг в координации иммунитета меняет правила игры.
Паттерн у человека — не часовой механизм. Он нерегулярный, зависит от среды и может сохраняться годами — идеальный рецепт диагностического провала.
Бактерия проникает в эритроцит. Делится. Одна → две → четыре → восемь.
И останавливается.
Это было напрямую измерено Schülein et al. (2001, Journal of Experimental Medicine) на GFP-меченной B. tribocorum у крыс. Внутри эритроцита бактерии достигают примерно 8 дочерних клеток — и рост прекращается. Заражённый эритроцит не лопается. Продолжает циркулировать до конца своего нормального срока жизни, что подтверждено отслеживанием биотинилированных эритроцитов.
Больше — опасно. Эритроцит лизируется. Гемоглобин выходит наружу. Иммунная система заметит. Восемь — оптимум. Достаточно для выживания. Недостаточно для обнаружения.
В пробирке она делится бесконечно. В теле — останавливается на восьми. Точный механизм этого самоограничения неизвестен — вероятно, сочетание физической тесноты внутри эритроцита и истощения питательных веществ. Но результат точен: рост прекращается до разрушения клетки-хозяина.
Не тупой микроб. Стратег с калиброванным ограничителем роста.
Цифры говорят сами за себя. При однократном заборе крови только 12,7% инфицированных пациентов дают положительный результат. При тройном заборе за неделю — 33,3% (Pultorak et al., 2013). То есть один отрицательный тест пропускает до 87% реальных инфекций.
Хуже того. Maggi et al. (2011, Diagnostic Microbiology and Infectious Disease) обследовали 192 иммунокомпетентных пациентов высокого риска с помощью обогатительной культуры BAPGM. Бактериемия подтверждена у 23,9%. Но 30,4% бактериемических пациентов не имели детектируемых антител — стандартная серология полностью их бы пропустила. А без этапа обогащения 34,7% бактериемий были бы пропущены при прямой ПЦР.
Это не «ложноотрицательный результат». Это биология паразита, чей уровень в крови флуктуирует ниже и выше порога детекции. Бартонелла играет в прятки с диагностикой — а стандартный подход «один забор, один тест» практически создан для проигрыша.
Вот почему «убить бартонеллу» — неправильная постановка вопроса. Нужно менять среду, в которой она решает: спать или действовать.
И вот ключевой парадокс, который перевернёт всё: среда, которая будит бактерию, — это не «слабый иммунитет». Это хаотичный иммунитет. Воспаление без координации. Огонь без мишени. Антенна реагирует не на тишину — а на шторм. Чем сильнее бушует твоя иммунная система — тем громче кричит антенна: «Беги!» Как это работает конкретно — главы 12-14 и 29.
Многие протоколы нацелены на «разрушение биоплёнок». Логика: бактерии прячутся → разрушим биоплёнку → достанем → убьём.
Это катастрофическая ошибка.
Биоплёнка — это не тюрьма, из которой бактерия мечтает сбежать. Это спальня. Место, где она спит. Не делится. Не вызывает симптомов.
Бактерия в биоплёнке — это бактерия, которая тебя не беспокоит.
Разрушь биоплёнку — спящие бактерии проснутся. Массово выйдут в кровь. Начнут искать новые убежища. Инфицируют новые ткани.
Ты не убил их. Ты разбудил и расселил.
«Хёркс» после биоплёночного протокола — это не токсины. Это живые бактерии, которых ты выгнал из дома (подробнее — Глава 19).
Врачи, которые понимают циклы, придумали «пульсовые схемы»: антибиотик циклами, чтобы подгадать под выброс.
Логика есть. Результаты — нет.
Пульсовая схема — это попытка поймать призрака по расписанию, когда мы не можем надёжно увидеть даже самого призрака.
Эритроциты — только половина истории. Вторая — эндотелий. Стенки сосудов. Там бактерии могут спать годами.
Эндотелиальная ниша — центральный элемент модели инфекции, предложенной группой Dehio (Harms & Dehio, 2012, Clinical Microbiology Reviews — наиболее цитируемый обзор по молекулярной биологии бартонелл). Внутри эндотелиальных клеток бартонелла формирует «инвазомы» — массивные бактериальные агрегаты, поглощённые клеткой-хозяином. Эффектор BepA подавляет апоптоз, стабилизируя нишу. Периодически (~каждые 5 дней в животных моделях) литический цикл высвобождает бактерии обратно в кровоток. Этот эндотелиальный резервуар — двигатель циклической бактериемии.
Чтобы понять масштаб персистенции: в высохших фекалиях платяной вши — без питания, без влаги, без хозяина — B. quintana сохраняет жизнеспособность до 1312 суток. Три с половиной года. В засохшем комке грязи.
И есть новый открытый механизм выживания. Li et al. (2024, Frontiers in Cellular and Infection Microbiology) показали, что B. henselae переходит в VBNC-состояние (viable but nonculturable — жизнеспособная, но некультивируемая) после 19 дней при 38,8°C. Бактерии подтверждены живыми с помощью флуоресцентного окрашивания и PMA-qPCR, но не растут на стандартных кровяных агарах. Это значит: при температуре лихорадки — или даже при нормальной температуре тела кошки (38–39°C) — бартонелла может «заснуть», оставаясь полностью живой. Невидима для культуры, невидима для стандартной диагностики, но не мертва.
Если бактерия выживает три года в засохшей грязи и может переходить в спящее-но-живое состояние при температуре тела — сколько лет она персистирует в твоём эндотелии? В тёплой, влажной, питательной среде, защищённой от антибиотиков и иммунного надзора?
Kostrzewski (1949) документировал бактериемию B. quintana через 8 лет после первичной инфекции. Дальше никто не измерял — не потому что персистенция заканчивается, а потому что никто дольше не смотрел.
Ты думал, что вылечился. Прошло два года без симптомов. А они просто спали.
Именно это произошло с миллионами людей во время COVID. Вирус ударил по иммунитету — спящие бартонеллы проснулись. Врачи назвали это «лонг-ковид». Но Dong et al. (2024, BMC Infectious Diseases) и Aubry et al. (2024) нашли в биопсиях этих пациентов живую B. henselae. Бактерия была там до ковида. Ковид просто создал среду для пробуждения.
Любой достаточно сильный стресс — операция, развод, потеря работы, COVID — может разбудить армию, спавшую в твоих сосудах годами.
Мы говорили о нишах — эндотелий и эритроциты. Но остаётся вопрос: почему клетка не избавляется от паразита?
У твоих клеток есть два механизма защиты:
Апоптоз — программируемая смерть. Клетка обнаруживает что-то не так внутри себя — и самоуничтожается. Жертвует собой ради организма. Заражённая клетка умирает — патоген умирает вместе с ней.
Аутофагия — «самопоедание». Клетка переваривает повреждённые органеллы, мусор, внутриклеточных паразитов. Буквально: упаковывает их в мембрану и растворяет в кислоте. Самоочищение без смерти.
Здоровый организм использует оба механизма постоянно. Это базовая гигиена на клеточном уровне.
Бартонелла блокирует оба.
Бартонелла выделяет белки BepA и BepE, которые ингибируют каспазный каскад — цепочку ферментов, запускающих клеточную смерть.
Результат: заражённая клетка эндотелия не может умереть. Она должна бы — но не может.
Живёт. С паразитом внутри. Воспаляется. Но не умирает.
Это не баг — это фича. С точки зрения бактерии.
Мёртвая клетка-хозяин = бездомная бактерия. Бартонелле выгодно, чтобы её дом жил как можно дольше. Она получает бессрочную «квартиру».
Остановись. Вдумайся в то, что сейчас произошло.
До многоклеточности смерти не было. Бактерия делится на двух дочерей — ни одна не оригинал, ни одна не умирает. Каждая — продолжение. Смерть — это изобретение. Ему примерно 600 миллионов лет. И оно было необходимо.
Чтобы существовали сложные тела, клетки должны уметь умирать. Повреждённый нейрон должен уйти — чтобы мозг работал. Мутирующая клетка кожи должна уйти — чтобы не стала опухолью. Апоптоз — не поломка. Это архитектура. Цена, которую клетки платят за сложность (Ameisen, Cell Death & Differentiation, 2002).
А теперь представь, что в этот механизм вмешивается бактерия. Она блокирует апоптоз — и возвращает клетку в режим, который существовал до сложной жизни. Режим, в котором клетка не умирает. Не потому что здорова. А потому что сломана система, которая должна её убить.
Есть слово для клеток, которые отказываются умирать.
— Доктор, мои клетки стали бессмертными.
— Как давно?
— Они перестали реагировать на сигналы к самоуничтожению. Они растут, не останавливаясь. Они не подчиняются организму.
— То, что вы описываете, — это рак.
Бартонелла не вызывает рак напрямую. Но она использует тот же трюк: отключает механизм, который держит сложную жизнь в порядке. Каждая заражённая клетка — маленький бунт против архитектуры, которая строилась 600 миллионов лет.
Клетка пытается переварить паразита — и не может.
Бартонелла блокирует слияние аутофагосомы с лизосомой. Говоря проще: мусорный пакет с бактерией не доезжает до мусоросжигателя.
Клетка накапливает «мусор». Повреждённые митохондрии. Неработающие белки. И — бактерии.
Это хроническое воспаление на клеточном уровне. Не острое — тлеющее. Годами.
Вот почему антибиотики не работают так, как ожидается.
Антибиотик должен попасть внутрь клетки. Проникнуть сквозь мембрану. Достичь бактерии в достаточной концентрации.
Но бартонелла сидит внутри клетки, которая не умирает и не очищается.
Антибиотик убивает часть бактерий. Остальные — уходят глубже. В другие клетки. В другие ткани.
Ты не лечишь инфекцию. Ты селектируешь самых устойчивых.
И вот что важно: каждый раунд антибиотиков — это ещё один пожар. Ещё одна волна воспаления. А воспаление — это именно то, что бактерия считывает как сигнал тревоги. Ты атакуешь — а она бежит. Вопрос не в силе удара. Вопрос — можно ли сделать так, чтобы бежать было незачем.
Аутофагия запускается при голодании. Это эволюционный механизм: нет еды снаружи — переваривай мусор внутри.
Длительное голодание (несколько дней) — мощно, но рискованно при хронической инфекции. Массовый выход бактерий. Интоксикация. Срыв.
ОМАД (один приём пищи в день) — мягче.
16-23 часа без еды ежедневно. Аутофагия запускается, но плавно. Клетки очищаются постепенно. Без резких выбросов.
Это не лечение. Это создание условий, при которых клетки могут делать свою работу.
Бартонелла заблокировала уборку в твоём доме. ОМАД — как нанять уборщицу, которая приходит каждый день на полчаса. Не генеральная уборка — но за месяцы дом становится чище.
Но есть и другой механизм — иммунный отдых. Каждый приём пищи — это нагрузка на кишечный барьер. Каждая порция еды, проходя через повреждённую слизистую, выпускает микродозы ЛПС в кровь. Шесть приёмов в день — шесть выстрелов по антенне. ОМАД — один выстрел. Оставшиеся 23 часа кишечник молчит. Иммунная система получает паузу. Воспалительный фон снижается. Антенна бартонеллы 23 часа из 24 слышит: «Тихо.»
Важная оговорка: голодание и муцин. Когда кишечные бактерии не получают пищевых субстратов — некоторые виды переключаются на муцин как альтернативный источник питания (Desai et al., 2016: именно это происходит при дефиците клетчатки). ОМАД для большинства безопасен — 23-часовые окна в нормальном кишечнике не создают проблемы, слизистый слой восстанавливается. Но если ты уже знаешь, что у тебя истончённый слизистый слой (диагностированный дырявый кишечник, тяжёлое повреждение после антибиотиков) — длительное голодание (более 24 часов) может дополнительно разрушать муцин. В этом случае ОМАД — осторожно, с регулярными проверками симптомов. Многодневные голодания при разрушенном кишечнике — риск, а не инструмент.
Почему иммунитет не видит бартонеллу?
Иммунная система знает, что что-то не так. И она реагирует — хроническим воспалением. NF-κB активирован. Цитокины выброшены. Но цель — невидима.
Иммунитет не бездействует. Он горит — просто попадает не туда.
Это как охранник, который знает, что в здании вор. Но вор одет как сотрудник. Говорит как сотрудник. Имеет пропуск как сотрудник.
Охранник горит. Вор — спит.
Если хочешь только вывод: Бактерия не атакует — она слушает. Внутри неё есть антенна (BatR/BatS), которая считывает твою среду: воспаление, pH, кортизол. Среда спокойна — она спит. Среда горит — мигрирует. Эта глава объясняет, как именно работает антенна.
Помнишь токийских доноров и ветеринаров из Главы 2? Бартонелла внутри. Симптомов — ноль.
Почему они здоровы, а ты — нет? Ответ: система BatR/BatS.
У большинства патогенов есть quorum-sensing — система «подсчёта своих». Бактерии общаются друг с другом химическими сигналами. «Нас достаточно — атакуем».
У бартонеллы quorum-sensing нет.
Вместо этого — каждая бактерия индивидуально «слушает» среду хозяина.
Система BatR/BatS — «антенна бактерии», которую мы уже встречали в Главе 9 — двухкомпонентный сенсор. Здесь посмотрим детально, что именно она считывает в твоём теле — и почему одни люди дают ей «тихий» сигнал, а другие нет:
Важное уточнение: воспалительные сигналы, которые слышит антенна, приходят не от самой бартонеллы. Её собственная LOS-молекула — антагонист TLR4, она блокирует рецептор, а не активирует. Главные источники воспалительного шума — ЛПС из дырявого кишечника (E. coli, Klebsiella) и хронический кортизол. Именно они. Подробно — в Части IV.
Когда все бактерии получают одинаковый сигнал — все реагируют одинаково. Синхронно. Но без коммуникации между собой.
Ген badA — молекулярный переключатель между двумя режимами.
BadA активен → бактерии строят биоплёнку, оседают, персистируют. Режим «сидеть». Спать. Не высовываться.
BadA подавлен → немедленное высвобождение из биоплёнки. Бактерии выходят в кровоток, ищут новые ниши. Режим «бежать».
Что переключает badA? Система BatR/BatS, которая реагирует на сигналы среды.
Любое вещество, меняющее воспалительный фон, pH или другие параметры среды — может сработать как переключатель.
Не убить бактерию. А выгнать её из укрытия.
Вот наблюдение, которое подтверждает теорию на практике.
Ледяная вода на лицо вызывает вазоконстрикцию — сосуды сужаются. Кровоток в голове замедляется. Бартонелла, «слушая» среду, мигрирует туда, где кровоток медленнее. Результат: симптомы уходят из головы — и появляются в пояснице.
Банки на поясницу — локальный приток крови. Бактерии возвращаются.
Бактерия буквально плывёт в ту сторону, где кровоток медленнее и среда более «тихая». Это не теория. Это наблюдаемый факт.
BatR/BatS читает гемодинамику. Каждая бактерия решает индивидуально: «Здесь шумно — уплываю. Там тише — оседаю».
Мне было семнадцать. Лейкоз. Химиотерапия уничтожила тромбоциты — клетки, которые отвечают за свёртывание крови.
Во время люмбальной пункции игла прошла в спинномозговой канал. Стандартная процедура. Безопасная — если тромбоциты в норме. У меня они были на нуле.
Кровоизлияние в мозг.
Тогда никто не знал, что у меня бартонелла. Никто не связывал тики с третьего класса, кровоизлияние и панические атаки в одну цепочку. Лейкоз — отдельно. Неврология — отдельно. Психиатрия — отдельно.
Теперь я вижу: бартонелла жила в эндотелии моих сосудов с детства. Она повреждала их стенки. При нулевых тромбоцитах одна люмбальная пункция — и повреждённые сосуды мозга не выдержали.
И вот связь, которую не увидел ни один врач. Помнишь Главу 9? Бартонелла заражает CD34+ стволовые клетки костного мозга. Костный мозг — фабрика крови. Тромбоциты рождаются там. Лейкоз — рак костного мозга. Бартонелла в костном мозге → хроническое воспаление → NF-κB → заблокированный апоптоз → те самые два механизма онкогенеза.
Мой лейкоз мог начаться не «сам по себе». Он мог начаться с бактерии, которая сидела в моём костном мозге с детства — и годами поддерживала воспаление в том месте, где рождается кровь.
С третьего класса у меня болели кости. Мне ставили «ревматизм» — в третьем классе, визуально здоровому ребёнку. Но я был очень тревожным. Тревожность = кортизол = воспаление. А костный мозг — там, где жила бактерия. Она воспаляла ткань, в которой рождаются клетки крови. Боль в костях — это не ревматизм. Это бартонелла в костном мозге, о которой никто не знал.
Костный мозг. Сосуды мозга. Кости. Всё — одна бактерия, одна цепочка, которую никто не видел.
А потом было кровоизлияние. Нулевые тромбоциты, люмбальная пункция — и сосуды, повреждённые бартонеллой с детства, не выдержали.
Я потерял память. Не узнавал мать. Не узнавал своё лицо. Это не побочный эффект химиотерапии. Это последствие жизни с паразитом, который сидел в моих сосудах и костном мозге с самого начала.
Это — не исключение. Хронический стресс в детском организме работает так же, как у взрослого — только тело растёт быстро и маскирует симптомы. Ребёнок «в целом нормальный»: просто тревожный, просто плохо спит, просто болят кости. Многие дети с бартонеллой живут под постоянным давлением — буллинг, завышенные ожидания дома, нарушенный режим. Бактерия сидит тихо. Стресс — нет. Кортизол поднимает ЛПС, антенна кричит, иммунитет воспаляет. И никто не смотрит туда, где настоящая причина.
Теперь понимаешь?
У токийского донора крови с антителами к бартонелле:
Его среда говорит бактерии: «Всё спокойно. Спи».
У тебя:
Твоя среда говорит бактерии: «Что-то не так. Пора действовать».
И она действует. Выброс. Экспансия. Новые территории.
| Триггер | Механизм | Сигнал для BatR/BatS |
|---|---|---|
| Стресс | Кортизол → подавление Th1, рост провоспалительных цитокинов, изменение pH | «Среда изменилась — время расширяться» |
| Недосып | Нарушение циркадных ритмов, рост воспаления | «Среда воспалена — нестабильно» |
| Острое воспаление | Цитокиновый шторм, изменение температуры | «Среда нестабильна — нужно искать новое место» |
| Антибиотики | Гибель части бактерий, стресс для остальных | «Атака! Эвакуация!» |
| Голодание >3 дней | Кортизол, метаболический стресс | «Ресурсы заканчиваются — пора мигрировать» |
| Интенсивные тренировки | Локальная гипоксия, микроповреждения, воспаление | «Ткани повреждены — новые ниши открыты» |
| Менструальный цикл | Гормональные колебания, изменение pH | «Среда изменилась — проверить обстановку» |
| Алкоголь | Изменение pH, нагрузка на печень, воспаление | «Среда отравлена — кишечник пропускает ЛПС» |
| Инфекция (грипп, COVID) | Системное воспаление, цитокиновый шторм | «Среда горит — срочная эвакуация в тихие зоны» |
Стандартная модель: бактерия → болезнь → убить бактерию → здоровье.
Реальная модель: бактерия + нестабильная среда → активация → болезнь.
Бактерия та же. У токийского донора и у тебя.
Разница — в среде.
Это объясняет:
Не убить бактерию. Стабилизировать среду.
Это центральная идея книги. Запомни её. Каждая следующая глава будет возвращаться к этому:
Любой стресс → система BatR/BatS читает сигнал «среда нестабильна» → бактерия активирует программу миграции → не 1%, а 20% выброс → новые органы → новые симптомы
Остановись на секунду. Перечитай список: дырявый кишечник, ЛПС в крови, хронический кортизол, подавленные Treg, хроническое воспаление через NF-κB.
Этот же список — слово в слово — стоит в учебниках по аутоиммунным заболеваниям.
Хашимото — аутоиммунный тиреоидит. Что запускает? Дырявый кишечник, ЛПС в кровь, сломанные «тормоза» иммунитета. Рассеянный склероз. Триггер? Тот же: разрушенная кишечная флора, воспаление через ЛПС, дырявый барьер мозга. Болезнь Крона. Механизм? Опять то же самое: потеря барьера, хроническое воспаление, сломанные тормоза.
Три разных диагноза. Один список причин.
Те же ворота. Те же механизмы. Разница только в том, что входит в открытые ворота.
При аутоиммунном заболевании — в ворота входит атака на собственные ткани. При хронической инфекции — в ворота входит тихий патоген, который у здорового человека спал бы всю жизнь.
Это не совпадение. Это один и тот же процесс — иммунная дисрегуляция. И если ты лечишь хронический лайм или бартонеллу годами антибиотиками без результата — возможно, ты лечишь не ту болезнь. Возможно, ты лечишь аутоиммунное состояние, которое просто проявляется через инфекцию.
Если хочешь только вывод: Бартонелла не просто прячется — она перестраивает тело под себя. Блокирует гибель клеток, строит новые сосуды, подавляет иммунитет, влияет на психику. Пять задокументированных уровней управления — в этой главе.
Мы говорили, что бартонелла прячется. Что она хочет спать. Что болезнь — это «побочный эффект» пробуждения.
Всё это правда. Но не вся правда.
Бартонелла — не просто тихий сосед. Она управляет домом.
Мы уже разобрали механизм (глава 11): бартонелла блокирует апоптоз. Заражённая клетка не может умереть.
Но подумай глубже. Это не просто «защита от выселения». Это управление жилищным фондом.
Нормальная клетка эндотелия живёт определённый срок, потом заменяется новой. Этот оборот — часть защиты: инфицированная клетка умирает, бактерия теряет дом.
Бартонелла отключила этот механизм. Клетка живёт дольше, чем должна. Бактерия получает постоянную базу.
Вот что по-настоящему впечатляет.
Белок BadA — тот самый переключатель «сидеть/бежать» — делает ещё кое-что. Даже несколько вещей.
Первое: коллаген как дверная ручка. BadA — это огромная молекула (340 кДа), торчащая из бактерии как антенна. Она связывается с коллагеном I и III типа, фибронектином и ламинином (Riess et al., Journal of Experimental Medicine, 2004).
Зачем бартонелле коллаген? Она не разрушает его. Она использует его как поручень — чтобы добраться до настоящей цели: эндотелиальной клетки. Коллаген I — каркас костей, сухожилий, связок. Коллаген III — оболочка сосудов, суставных капсул, кожи. Это «строительные леса» вокруг каждого сосуда в теле. Бактерия хватается за леса BadA-крюком, подтягивается к стенке сосуда, проникает в клетку эндотелия — и засыпает. Блокирует апоптоз. Прячется от иммунитета. Тот же принцип, что с эритроцитами: найти тихое место и лежать тихо.
А воспаление? Это побочный эффект прикрепления. BadA активирует NF-κB в клетке-хозяине (мы разберём это ниже), привлекая иммунные клетки. Но бартонелла уже внутри — и иммунитет атакует собственную ткань. Отсюда боль в суставах: не потому что бактерия «ест» коллаген — а потому что иммунитет воспаляет ткань вокруг спрятавшейся бактерии.
Вот почему боли мигрируют. Каждая волна бактериемии (помнишь ~5-дневный цикл из Главы 9?) — бактерия выходит в кровь, хватается за коллаген в новом месте, проникает в ближайший эндотелий и засыпает. Иммунитет воспаляет это место. Новая колония = новая зона воспаления = новая боль. Мигрирует не боль — мигрирует бактерия, ищущая очередной тихий угол.
Ericson, Mozayeni и Breitschwerdt (2017, Clinical Rheumatology) сделали невозможное: вырастили B. henselae в культуре прямо из удалённой головки бедренной кости пациента. Бартонелла жила в суставе. В кости. Не разрушая её — прячась в ней. Ещё одно «тихое место» для тихого паразита.
Но бартонелла не просто прячется — она ещё и строит себе новые укрытия.
Второе: строительство новых дорог. BadA активирует HIF-1α — фактор, который обычно включается при кислородном голодании тканей. HIF-1α запускает VEGF — фактор роста сосудов.
Бартонелла заставляет твоё тело строить новые кровеносные сосуды.
Зачем? Новые сосуды = новый эндотелий = новые клетки для колонизации = больше «квартир».
Это не побочный эффект. Это стратегия экспансии. Бактерия буквально заказывает строительство нового жилья за счёт хозяина.
Бациллярный ангиоматоз — опухолеподобные разрастания сосудов у иммунодефицитных пациентов — это видимое проявление этого механизма. У хронических больных с нормальным иммунитетом процесс тот же, но масштаб меньше.
Бартонелла сама активирует NF-κB — главный регулятор воспаления в клетке.
NF-κB повышает экспрессию ICAM-1 — молекулы межклеточной адгезии.
ICAM-1 — это «посадочная площадка». Чем больше ICAM-1 на поверхности клетки — тем больше точек прикрепления для новых бактерий.
Бартонелла вызывает воспаление, чтобы создать себе больше точек входа. Она сама строит замки и сама подбирает к ним ключи.
Вот почему дети с бартонеллёзной энцефалопатией становятся агрессивными. Почему ты испытываешь вспышки ярости, которых раньше не было. Почему тревога — не «в твоей голове».
Бартонелла в эндотелии мозговых сосудов → локальное воспаление → нарушение нейромедиации → тревога, ярость, паника.
40% пациентов с документированной бартонеллёзной энцефалопатией демонстрируют агрессивное поведение.
Возможная «выгода» для бактерии: тревожный хозяин = высокий кортизол = иммунный хаос, среда в огне (подробнее о механизме — Глава 30).
Бактерия делает тебя тревожным → кортизол растёт → воспаление усиливается → среда становится нестабильной → антенна получает сигнал к миграции.
И вот что страшно: ни один психиатр или психотерапевт, с которым я разговаривал, не знает об этой инфекции. Ни один. Они годами работают с паническими атаками, резистентной депрессией, тревожными расстройствами — и даже не рассматривают инфекционную причину. Не потому что они плохие врачи. Потому что этому не учат.
Это не конспирология. Аналогичные механизмы описаны для:
Бартонелла — не исключение. Она часть древней традиции паразитов-кукловодов.
И вот что делает её стратегию универсальной: она эксплуатирует не баг в человеке — а архитектуру всей жизни. 60% твоих генов совпадают с генами банана (D'Hont et al., Nature, 2012). 85% — с мышью. Базовые подпрограммы — деление клеток, производство энергии, фолдинг белков — были написаны один раз и никогда не заменялись. Бартонелла читает этот код. Редактирует его. Захватывает. То же делает токсоплазма с мышью. Кордицепс — с муравьём. Один и тот же универсальный код — и одна и та же уязвимость: любой организм, построенный на этом коде, можно перепрограммировать.
Последний штрих. И самый элегантный.
Блохи, клещи, вши выбирают жертв не случайно. Они ориентируются по запаху — летучим органическим соединениям (VOC), которые выделяет кожа хозяина. Состав этих соединений зависит от гормонального фона, уровня воспалительных цитокинов, кортизола.
Для малярийного плазмодия это доказано строго: заражённые мыши выделяют изменённый набор летучих веществ и становятся более привлекательными для комаров. Причём пик привлекательности совпадает с пиком формы паразита, готовой к передаче. То же показано для лейшмании: заражённые хозяева сильнее привлекают москитов.
Для бартонеллы прямых исследований VOC пока нет — это пробел в науке. Но логика та же. Бартонелла меняет гормональный фон хозяина (повышает кортизол через тревогу), вызывает хроническое воспаление, изменяет метаболизм эндотелия. Всё это неизбежно меняет химический «запах» тела.
А теперь вспомни Уровень 4: бактерия делает тебя тревожным → кортизол растёт → иммунный баланс сломан, воспаление на максимуме → среда тела меняется. Теперь добавь: изменённая среда тела = изменённый запах = больше укусов насекомых.
Бактерия одновременно:
Три уровня оптимизации одного логистического маршрута. Причём без «группового разума» — у бартонеллы нет механизма общения между клетками. Каждая бактерия делает это самостоятельно, просто перестраивая хозяина.
А значит — логика работает и в обратную сторону. Если убрать хроническое воспаление, снизить кортизол, стабилизировать среду — химия тела меняется. Запах тела меняется. Переносчики теряют интерес. Бактерия теряет выход.
Бартонелла действует тоньше всех. Не через ярость укуса, а через химию тела. Она не заставляет тебя кусаться. Она заставляет тебя пахнуть так, чтобы кусали тебя.
Ты можешь оказаться единственным в компании, кого сожрали комары. Все 15 укусов — твои. Клещи на поляне — тоже твои. Друзья удивляются: «Почему тебя так жрут?» Это не совпадение и не «сладкая кровь». Это бартонелла, которая перестроила химию твоего тела так, чтобы переносчики нашли именно тебя. Она — организм, многократно старше любого млекопитающего. Она научилась управлять хозяином задолго до того, как появились люди.
Когда ты чувствуешь необъяснимую тревогу — это может быть не «ты». Это может быть бактерия, которая перестраивает твою нейрохимию в свою пользу.
Когда ты срываешься на близких без причины — это может быть не «характер». Это может быть воспаление в мозговых сосудах.
Когда паника накрывает волной — это не слабость. Это биохимия.
Понимание этого — первый шаг к освобождению. Когда ты знаешь, что тревога — не твоя, а навязанная, — ты можешь перестать с ней отождествляться.
А это — ключ к разрыву порочного круга: тревога → кортизол → активация бактерии → новые укусы → ещё больше бактерий → ещё больше тревоги.
Мы вернёмся к этому в Части IV, когда будем говорить о «Голосе Тела».
Если хочешь только вывод: Бартонелла — архитектор иммуносупрессии. Она создаёт среду, в которой боррелия, бабезия и вирусы процветают под одним «зонтиком». Лечить только одного из них — значит не лечить ничего. Эта глава объясняет почему.
Ты видел, как бактерия управляет твоими клетками. Теперь отдали камеру. Она управляет всей инфекционной экосистемой.
В эндемичных районах нет «моноинфекции». Есть только непроверенная ко-инфекция.
Взяли клещей в Нью-Джерси, проверили на всё. ДНК бартонеллы: 34,5%. Боррелия: 33,6%. Бабезия: 8,4%. Все три — в одних и тех же клещах. В Европе ситуация та же: в каждом втором заражённом клеще — сразу два вида и больше. В одном клеще находили до пяти разных патогенов.
Это не совпадение. Есть один маленький серый зверёк — белоногая мышь — который является хозяином для всех трёх инфекций одновременно. Клещ кусает мышь, подхватывает всё сразу. Боррелия и бабезия в одном клеще встречаются на 83% чаще, чем должно быть по теории вероятности. Более того: бабезиоз вообще не может прижиться в новом регионе, пока там сначала не распространится болезнь Лайма. Они движутся вместе — как авангард и основная армия.
Все три патогена сосуществуют в одном хозяине. Но их стратегии радикально различаются.
Бартонелла: марафонец. Входит в эритроцит через Trw→Band 3. Делится до ~8. Останавливается. Клетка живёт свои положенные ~120 дней. Без лизиса. Без тревоги. Невидима для иммунной системы, потому что эритроциты лишены MHC — нет «паспорта». Максимальная скрытность, максимальная персистенция.
Бабезия: спринтер. Входит через сиаловую кислоту и гликофорины. Делится на 2-4 мерозоита — «мальтийский крест» в мазке крови (Igarashi et al., 2003). Затем лизирует клетку и вторгается в новые. У иммуноскомпрометированных паразитемия может превышать 50% эритроцитов (Homer et al., 2000, Clinical Microbiology Reviews). Никакого самоограничения.
Плазмодий (для сравнения): разрушитель. 16-32 мерозоита за цикл. Синхронный лизис каждые 48 часов. Экспортирует >10% своего протеома в клетку-хозяина. Полностью перестраивает мембрану. Убивает клетку и убивает миллионы клеток. 600 000 смертей в год.
| Бартонелла | Бабезия (B. microti) | Плазмодий | |
|---|---|---|---|
| Организмов на клетку | ~8 (стоп) | 2-4 (мальтийский крест) | 16-32 |
| Лизис? | Нет | Да | Да |
| Персистенция | Годы-десятилетия (через VBNC-формы + эндотелиальная ниша) | До ~2 лет (задокументировано у иммунокомпрометированных; «десятилетия» не подтверждены) | Недели-месяцы |
| Рецептор входа | Band 3 (Trw) | Сиаловая кислота, GPA, Band 3 | GPA, Band 3, CR1 |
| Дормантные формы | VBNC + эндотелиальная ниша | Нет (низкоуровневый цикл) | Гипнозоиты (P. vivax) |
| Стратегия | Марафон: минимум ущерба | Спринт: размножиться и лопнуть | Блиц: массовое уничтожение |
Исследователи назвали бартонеллу «первым примером патогена, который живёт в эритроците — и при этом не убивает его». В отличие от малярии, которая рвёт клетку изнутри.
Клиническое наблюдение. Несмотря на то что оба патогена используют эритроцит как нишу, я никогда не наблюдал одновременного заражения одного и того же эритроцита бартонеллой и бабезией. По всей видимости, они делят популяцию клеток, но не заражают один и тот же эритроцит. Вероятное объяснение — разные возрастные мишени: бартонелла преимущественно инфицирует молодые клетки-предшественники (CD34+), тогда как бабезия предпочитает зрелые эритроциты. Одновременная ко-инфекция одной клетки биологически невозможна или крайне редка. Формального исследования этого вопроса не существует — белое пятно на карте.
Вот факт, от которого исследователям должно быть не по себе.
На поверхности каждого эритроцита — около 1,2 миллиона белков-«ворот» (они называются Band 3). Бартонелла цепляется за них снаружи и через них залезает внутрь. Бабезия делает то же самое — только немного иначе. Когда заблокировали этот белок антителами — проникновение бартонеллы упало на 62%.
Они делят одну дверь. И при этом: ни один эксперимент не проверил, конкурируют ли они за неё. Нет ко-культуры бартонеллы и бабезии в эритроцитах. Нет микроскопии двойного заражения одной клетки. Нет молекулярного анализа конкуренции.
Это одна из крупнейших лакун современной инфектологии.
Что можно вывести: бартонелла, занимающая 8 клеток внутри мембранного компартмента, вероятно, модифицирует доступность Band 3 изнутри. Но бабезия входит преимущественно через сиаловую кислоту — Band 3 для неё вторичен. И есть частичный уход от конкуренции: B. microti предпочитает зрелые эритроциты, тогда как бартонелла (по крайней мере B. henselae у человека) может преимущественно нацеливаться на CD34+ клетки-предшественники в костном мозге (Mändle et al., 2005). Разный возраст клетки-мишени = сниженная прямая конкуренция.
Честный ответ: мы не знаем, конкурируют ли они, сосуществуют или помогают друг другу внутри эритроцитов. Никто не смотрел.
Вот механизм, который меняет всё. И его нет в большинстве учебников.
Бартонелла не просто прячется. Она активно подавляет твою иммунную систему — именно те части, которые боролись бы с бабезией и боррелией.
Оружие: BepD. Этот эффекторный белок вводится в твои эндотелиальные клетки через систему секреции IV типа VirB/VirD4. Внутри его мотивы EPIYA фосфорилируются Src-киназами. Это рекрутирует две мишени: c-Abl и STAT3. c-Abl фосфорилирует STAT3 в позиции Y705. STAT3 перемещается в ядро. Результат: ↑IL-10, ↓TNF-α (Sorg et al., 2020, Cell Host & Microbe).
Это JAK-независимый путь — уникальная стратегия. Бартонелла захватывает тот же транскрипционный фактор, который раковые клетки используют для уклонения от иммунитета.
Доказательство, что это важно: IL-10-нокаутные мыши не могут быть инфицированы B. birtlesii (Marignac et al., 2010, Comparative Immunology, Microbiology and Infectious Diseases). Без иммуносупрессии бактерия не закрепляется. Инфекция требует подавленной иммунной системы.
И это не всё. LPS бартонеллы имеет в ~1000 раз более низкую воспалительную потенцию, чем у сальмонеллы — действует как антагонист TLR4, а не агонист (Minnick & Anderson, 2009, Future Microbiology). B. henselae подавляет функцию NK-клеток и снижает экспрессию MHC-II на B-лимфоцитах (Breitschwerdt et al., 2019, J Central Nervous System Disease).
Сложи: ↓TNF-α + ↓IFN-γ + ↓NK-клетки + ↓MHC-II + ↓активация макрофагов. Это именно те защитные механизмы, которые нужны для элиминации бабезии (IFN-γ-дефицитные мыши не контролируют B. microti — Igarashi et al., 1999) и боррелии (деплеция макрофагов утяжеляет Лайм-артрит — Djokic et al., 2019).
Бартонелла не просто выживает. Она выстраивает иммуносупрессивный зонтик, под которым процветает каждый другой патоген.
Клинические данные разрушительны.
Взяли 240 пациентов с болезнью Лайма. У 11% нашли ещё и бабезию. Сравнили исходы: среди тех, у кого только Лайм — через три месяца симптомы оставались у 4%. У тех, кто с ко-инфекцией — у 50%. В двенадцать раз хуже.
Больше усталости (P=0,002). Больше головной боли (P<0,001). Больше ночных потов (P<0,001). Больше спленомегалии (P=0,01). Ко-инфекция — это качественно другая болезнь.
Механизм: бабезия уничтожает маргинальную зону селезёнки и вызывает атрофию B-клеток (Djokic et al., 2019, Frontiers in Microbiology). Меньше B-клеток → меньше плазматических клеток → меньше антител ко всем патогенам. Одновременно макрофаги селезёнки перенаправляются на фагоцитоз заражённых эритроцитов → меньше макрофагов для клиренса B. burgdorferi → усиленная колонизация тканей спирохетами → тяжелее Лайм-артрит.
И боррелия сама подрывает долгосрочный иммунитет: герминативные центры формируются, но быстро распадаются, не создавая B-клеток памяти на месяцы (Elsner et al., 2015, PLoS Pathogens). Мыши, ко-вакцинированные гриппом во время инфекции боррелией, не выработали защитных антител к гриппу. Боррелия не просто уклоняется — она ослепляет иммунную систему ко всему остальному.
Horowitz (2019, International Journal of General Medicine) обследовал 200 хронических пациентов с Лаймом: у 52% была активная бабезия. У 46% — бартонелла. У 80% — реактивированный EBV. Это не моноинфекция с осложнениями. Это экосистема патогенов, каждый из которых помогает остальным.
Вернись к главе 4. Бартонелла — не «ещё одна ко-инфекция». Теперь ты знаешь почему.
Боррелия — спирохета. Она вбуривается в ткани, вызывает воспаление, разрушает суставы. Это таран.
Бабезия — паразит. Она лизирует эритроциты, вызывает гемолитическую анемию, перегружает селезёнку. Это бульдозер.
Бартонелла — ни то, ни другое. Она не таранит. Она не бульдозерит. Она выключает сигнализацию. Подавляет TNF-α, чтобы таран не встретил сопротивления. Подавляет NK-клетки, чтобы бульдозер работал беспрепятственно. Снижает MHC-II, чтобы ничего не доложили адаптивному иммунитету.
Бартонелла — архитектор иммуносупрессии. И под её зонтиком каждый другой патоген — бабезия, боррелия, реактивированные герпесвирусы, оппортунистическая кандида — находит дом, который никогда бы не нашёл сам.
Это не гипотеза из воздуха. Пять сходящихся линий доказательств:
Но вот честная оговорка: ни одно рандомизированное контролируемое исследование не проверило, улучшает ли лечение бартонеллы первой исходы для бабезии или боррелии. Экспериментальной животной модели тройной ко-инфекции не существует. Прямой эксперимент — «убери архитектора, смотри как падают остальные» — не проводился.
Механизм силён. Клиническая картина консистентна. Доказательство неполно.
Что мы знаем наверняка: лечить только боррелию (доксициклин) без покрытия бабезии (атоваквон + азитромицин) — рецепт хронических страданий (Krause et al., 1996). А лечить любого из них без понимания иммуносупрессивной среды, созданной бартонеллой — это лечить симптомы, пока архитектор чертит новые планы.
Даже при идеальных условиях (in vitro, пробирка, полный доступ антибиотика) — часть бактерий выживает.
Это персистеры. Клетки, перешедшие в спящий режим. Не делящиеся. Не метаболизирующие. Не видимые.
Антибиотики работают против активных бактерий. Против делящихся клеток. Против работающего метаболизма.
Персистер — как медведь в спячке. Метаболизм почти нулевой. Яд не действует, потому что нет активных процессов, которые он мог бы нарушить.
Персистеров нельзя убить доступными средствами.
Даже лучшие антибиотики оставляют значительную часть популяции живой. В реальном теле — ещё больше.
Теперь ты знаешь биологию: антенна, две ниши, биоплёнки, блокировка апоптоза, экосистема ко-инфекций, персистеры. Всё это — не абстракция. Это причины, по которым стандартное лечение не просто не помогает — оно делает хуже. Следующая часть — разбор того, как именно.
В этой части мы разберём, почему стандартная медицина проигрывает бартонелле — не из-за некомпетентности врачей, а потому что инструменты созданы для другого противника. К концу ты поймёшь: проблема не в дозе и не в комбинации. Проблема в модели.
Стандартная логика лечения:
Логика кажется разумной. На практике — катастрофа.
Почему?
Потому что каждая эскалация — это новый стресс для системы. Новый сигнал для BatR/BatS: среда враждебна. Пора мигрировать.
Год лечения — бактерии в новых нишах.
Два года — в ещё более глубоких.
Пять лет — везде.
Эскалация — это расселение.
Но если всё это не работает — что тогда? Если антибиотики только расселяют, травы разрушают кишечник, а эскалация ухудшает? Ответ есть — и он не в новом препарате. Он в том, чтобы сменить парадигму: не атаковать бактерию, а успокоить среду, в которой она принимает решения. Как именно — в последних главах. Но сначала нужно понять, почему каждый метод атаки проваливается.
Ты принимаешь антибиотик.
Что происходит:
Результат:
Ты думаешь: «Работает! Стало лучше!»
Через месяц после отмены: «Вернулось. И появились новые симптомы.»
Это не рецидив. Это последствия миграции.
«Реакция Герксгеймера» — ухудшение симптомов в начале лечения. В сообществе хронического лайма считается признаком работающего лечения.
«Хёркс значит бактерии умирают!»
Правда сложнее.
При острых инфекциях (сифилис, острый боррелиоз) — да, массовая гибель бактерий выделяет эндотоксины. Временное ухудшение.
При хронических внутриклеточных инфекциях «хёркс» — это:
Не гибель. Расселение.
Ты радуешься: «Наконец-то работает!»
Бактерии: «Наконец-то новые территории.»
Мужчина, 42 года. Начало — усталость, боли в суставах. Диагноз — «хронический лайм».
Год 1: Доксициклин. «Улучшение» первые месяцы. Потом откат. Добавили рифампин.
Год 2: Комбинация антибиотиков. «Хёркс». Новые симптомы — неврологические. Раньше не было.
Год 3: Эскалация до внутривенных антибиотиков. Кратковременное улучшение. Потом — сердечные симптомы. Раньше не было.
Год 4: Травяные протоколы после «провала» антибиотиков. Ещё хуже.
Год 5: Психиатрические симптомы. Паника. Депрессия. Раньше не было.
Год 6: Инвалидность.
Прогрессирование болезни? Или прогрессирование лечения?
Каждая эскалация коррелировала с появлением симптомов в новых системах органов.
Совпадение?
А теперь представь другой сценарий. Что если бы на первом году ему не назначили эскалацию? Что если бы вместо новых антибиотиков он восстановил кишечник, снизил кортизол, убрал хроническое воспаление? Антенна бактерии перестала бы кричать «мигрируй!». Бактерия заснула бы. Симптомы ушли бы — не потому что бактерию убили, а потому что среда стала тихой. Такие случаи существуют. Ты о них прочтёшь.
Исследование: «Комбинация X+Y убила 95% бактерий in vitro».
Логика: Отлично! Применим к пациенту.
Проблема: In vitro — бактерии в пробирке. Полный доступ препарата. Никаких укрытий.
In vivo (в теле):
Препарат не достигает всех этих мест в нужной концентрации.
95% в пробирке ≠ 95% в теле.
Сколько рандомизированных контролируемых исследований по лечению хронического бартонеллёза?
Ноль.
Все «протоколы» — экстраполяции из:
Это не наука. Это предположения.
Посмотри на структуру:
При любом исходе — лечение оправдано:
Система, которую невозможно опровергнуть — не наука.
Я разрушаю старую карту не ради разрушения. Я расчищаю место для новой. Она существует — и она проще, чем ты думаешь.
Что же тогда наука? Наука говорит: бартонелла реагирует на среду, а не на антибиотик. BatR/BatS — молекулярная антенна, которая читает воспаление, pH, кислород, кортизол. Если изменить эти параметры — бактерия меняет поведение. Это измеримо. Это воспроизводимо. И это даёт совершенно другой подход к лечению. Но сначала нужно понять, почему «альтернативные» пути — тоже тупик.
Я был в Бангкоке. Один из самых тёмных периодов.
Восемь месяцев внутривенных антибиотиков позади. Симптомы не ушли — стали другими. Новые суставы. Новые тики. Я уже не верил ни одному врачу. Начал искать сам.
В Таиланде — особый мир альтернативной медицины. Семинары по аюрведе. Практики «очищения». Сертифицированные «паразитологи». Люди, которые видели своих паразитов своими глазами и «вылечились» протоколами на 6 месяцев. Я прошёл три семинара. Купил стопку книг. Начал разбираться.
И однажды — увидел паразитов. Не в анализах. В реальности. То, что нельзя было не заметить.
Сдал анализы. Лаборатория написала: «Норма. Ничего не обнаружено». Потом — другая лаборатория. То же самое. «Вы что-то путаете. Ничего нет.»
Параллельно — нашёл в интернете протокол Уолша для биохимического дисбаланса. Идея интересная: медь/цинк, метилирование, нейрохимия. Сдал анализы. Получил результаты. Начал протокол. Три месяца. Субъективно — лучше, потом снова хуже.
Я провёл несколько месяцев в кроличьей норе: паразитология, аюрведа, биохимия. Форумы. Исследования. Альтернативные специалисты. И нашёл кое-что важное — не о паразитах, а о среде.
Аюрведа знает об этом тысячелетиями. Не в том виде, в каком её продают на семинарах — «вот 12 трав, убивающих всё живое» — а в глубинном смысле: паразит не приходит в здоровое тело. Он приходит в тело, где среда позволяет ему жить. Не потому что паразит «сильный» — а потому что кишечник ослаблен, иммунитет разбалансирован, pH сдвинут. Убьёшь паразита — новый придёт, пока среда не изменилась. Агни — «пищеварительный огонь» — это не поэтическая метафора. Это функциональное состояние кишечного барьера и микробиома. Когда агни слаб — паразиты и патогены находят место. Когда агни силён — среда им не подходит.
Это то же самое, что я узнал потом о бартонелле. Та же логика. Тот же урок. Разные традиции — один принцип.
Можно всю жизнь охотиться за паразитами — или можно восстановить среду, в которой они не выживают. Второе — сложнее. Но это единственное, что работает.
Я понял это в Бангкоке. Через несколько лет — понял применительно к бартонелле.
Разочаровавшись в антибиотиках, люди ищут альтернативы. Я тоже искал. Перепробовал всё.
«Натуральные» антимикробные. Берберин. Криптолепис. Артемизинин. Логика: мягче, естественнее, меньше побочных. Реальность — те же механизмы. Берберин — антибактериальное действие. Антенна ловит тот же сигнал: пора искать новое жильё. Мягче ≠ безопаснее. Иногда мягче = медленнее = больше времени для расселения.
Эфирные масла — «чудо-оружие», которое бьёт по своим. Орегано. Гвоздика. Корица. Исследования Zhang lab (Johns Hopkins, Ma et al., Antibiotics, 2019) показали: масло орегано и корицы уничтожают 100% персистеров бартонеллы в пробирке при концентрации всего 0,032%. Даже доксициклин на это не способен.
Звучит как победа? Теперь представь, что эти масла делают внутри тебя.
Твой кишечник защищён слизистым слоем — тонкой плёнкой из муцинов, которая отделяет триллионы бактерий от клеток кишечника. Это единственная преграда между содержимым кишечника и твоей кровью. Разрушь её — и ЛПС хлынет в кровоток. Антенна бартонеллы получит сигнал: мигрируй.
Эфирные масла — растворители. Их действующие вещества (карвакрол в орегано, циннамальдегид в корице) токсичны для клеток кишечного эпителия уже при 31 мкг/мл (Llana-Ruiz-Cabello et al., Food and Chemical Toxicology, 2014). Они вызывают вакуолизацию цитоплазмы, повреждение митохондрий и гибель клеток — тех самых клеток, которые производят защитную слизь.
То, что убивает персистеров в пробирке — растворяет твою защиту в кишечнике.
Но есть ещё один уровень абсурда.
Помнишь Главу 8? Антибиотик, специально созданный для проникновения в клетки, накапливается в нейтрофиле в 3900 раз выше, чем в плазме. А в эритроците — в 2,5 раза ниже плазмы. Разница — до 10 000 раз.
Теперь представь карвакрол из масла орегано. Если азитромицин — молекула, оптимизированная десятилетиями фармацевтики — не может проникнуть в эритроцит, что сделает растительный фенол? Он не проникнет в эритроцит. Он не проникнет в эндотелий в достаточной концентрации. Он убьёт персистеров в пробирке, растворит твою слизистую, и не доберётся до бактерии.
И это не частная проблема орегано. Это проблема всех травяных антимикробных.
Растительные антибактериальные соединения убивают микробов двумя способами: разрушение мембран (терпены, фенолы) и окислительный стресс (хиноны, алкалоиды). Оба механизма неселективны — они не отличают мембрану бактерии от мембраны твоей клетки. Муцин, который защищает стенку кишечника, — первая жертва.
Пау д'арко (лапачо, кора муравьиного дерева) — хит антикандидных протоколов. Действующее вещество: лапахол — нафтохинон, который генерирует свободные радикалы. Те же радикалы бьют по слизистой кишечника. В высоких дозах — тошнота, рвота, неконтролируемые кровотечения. Национальный институт рака США тестировал лапахол в 1970-х как противоопухолевое — и остановил испытания из-за токсичности: дозы, необходимые для антимикробного эффекта, были токсичны для человека.
Полынь (Artemisia absinthium) — туйон, нейротоксин. Раздражает слизистую ЖКТ напрямую: кишечные спазмы, рвота, диарея. Противопоказана при гастрите и язвенной болезни — потому что усугубляет повреждение эпителия.
Чёрный орех (Black Walnut Hull) — юглон, антипаразитарный хинон. Вызывает тошноту, диарею, раздражение ЖКТ. Высокое содержание танинов повреждает слизистую напрямую. Юглон вызывает буллёзные (пузырчатые) повреждения при контакте с тканями.
Гвоздика (Eugenol) — прямая цитотоксичность для слизистой. Эрозия эпителия, капиллярные кровоизлияния, гастрит. При дозе 5-10 мг/кг — от лёгкого до умеренного повреждения слизистой желудка.
Видишь паттерн? Каждая «противопаразитарная» или «антикандидная» трава работает тем же механизмом: разрушает мембраны и создаёт окислительный стресс. Мембрана бактерии, мембрана грибка, мембрана твоей клетки — для молекулы они выглядят одинаково.
Ты «лечишь кандиду». Натуропат говорит: «Хёркс! Отмирание грибков! Продолжай!» А на самом деле — ты растворяешь слизистый барьер кишечника. ЛПС хлынул в кровь. Бартонелла проснулась. Новые симптомы — в новых местах. Но это не хёркс. Тебе нужно восстанавливаться после такого «лечения» дальше, чем ты был до него.
И вот трагедия: эти травы действительно убивают кандиду в пробирке. И в кишечнике — тоже. Но цена — разрушенный барьер. А без барьера — всё, что было в кишечнике, теперь в крови. И бартонелла, которая считывала сигналы через BatR/BatS, получает самый громкий из них: среда рухнула, мигрируй.
Это касается любого растительного антимикробного протокола при длительном приёме. Не потому что травы «плохие». А потому что механизм их действия — неселективное разрушение мембран — бьёт по хозяину так же, как по патогену.
Теперь к биодоступности — вторая проблема, которая делает всё ещё абсурднее.
Берберин (криптолепис, желтокорень) — биодоступность менее 1%. После приёма 400 мг внутрь пиковая концентрация в плазме — 0,4 нг/мл (Zuo et al., Frontiers in Pharmacology, 2020). Нанограммы. Для сравнения: MIC берберина против бактерий — микрограммы. Разрыв — в тысячу раз. В эритроцит из этих нанограммов попадёт ещё меньше.
Ресвератрол (японский горец, одна из «пятёрки Бюнера») — биодоступность менее 1% из-за мгновенной конъюгации в кишечнике и печени. Период полураспада в плазме — 8-14 минут (Walle et al., Drug Metabolism and Disposition, 2004). Минуты. Ты выпил капсулу — и через полчаса в крови почти ничего нет. А в эритроците — и подавно.
Артемизинин — относительно высокая биодоступность (32%), но время в плазме — всего 3,4 часа (Titulaer et al., 1990). А антибиотик нужен внутри клетки постоянно, месяцами.
Экстремальные методы отчаяния. Когда ничего не помогает, люди пробуют вещества, которые не одобрены ни одним медицинским регулятором. Скипидар. Диоксид хлора. Боракс. Я прошёл через это сам — и знаю, почему люди это делают.
Прежде чем я расскажу про скипидар и CDS — нужно понять, как я туда попал. Как туда попадают миллионы.
В 2016 году я был на пятом году болезни. Врачи не помогли. Натуропаты — новая надежда. Диагноз: кандида. Системная грибковая инфекция. «Вот почему ты болеешь — грибок отравляет организм.»
Кандида — идеальный диагноз-ловушка. Симптомы «системного кандидоза» — усталость, туман в голове, проблемы с кишечником, боли в суставах, тревожность — совпадают с симптомами десятков других состояний. Включая хроническую бартонеллу. Концепцию «кандидозной гиперчувствительности» популяризировал Уильям Крук в книге The Yeast Connection (1986). Ещё в том же году Американская академия аллергологии и иммунологии назвала этот синдром «спекулятивным и недоказанным» (JACI, 1986). Единственное рандомизированное двойное слепое исследование (Dismukes et al., NEJM, 1990) показало: нистатин убивал кандиду вагинально — но ни один системный или психологический симптом не улучшался по сравнению с плацебо.
Но я этого не знал. Мне прописали антикандидные протоколы. И — о чудо — я «испытал хёркс». Отмирание кандиды высвобождает токсины, объяснили мне. Значит, работает.
Я не знал тогда, что любое агрессивное воздействие на кишечник — это выброс ЛПС, воспаление, сигнал нестабильности для бартонеллы. Очередная волна миграции. Не хёркс от кандиды — активация бартонеллы, которую никто не искал.
Более того, агрессивные антигрибковые протоколы сами разрушают микробиом. Wheeler et al. (Cell Host & Microbe, 2016) показали: длительное антигрибковое лечение меняет не только грибковый, но и бактериальный состав кишечника — и усиливает колит и аллергические реакции. Li et al. (Cell Host & Microbe, 2018) обнаружили, что дисбиоз, вызванный флуконазолом, провоцирует аллергическое воспаление дыхательных путей через активацию кишечных иммунных клеток.
Это не значит, что все антигрибковые одинаково плохи. Есть важное различие. Флуконазол — системный препарат: всасывается в кровь, проникает везде, меняет микробиом по всей длине кишечника. Именно он создаёт дисбиоз, описанный выше, и именно его длительный приём я считаю опасным.
Пимафуцин (натамицин) — другая история. Он не всасывается системно: действует только в просвете кишечника, работает локально и выводится в неизменном виде. Из всего, что я пробовал в антигрибковых протоколах, пимафуцин дал наилучший результат — и именно потому, что не трогал системный микробиом. Если кандидоз кишечника реально подтверждён (не натуропатом «на глаз», а анализами), и вы приняли решение его лечить — пимафуцин значительно мягче флуконазола для среды. Marty Ross протокол при хроническом Лайме и ко-инфекциях также включает нистатин (схожий механизм: не всасывается системно) именно по этой причине.
Итог по антигрибковым:
Лечишь «кандиду» длительным флуконазолом без показаний — разрушаешь микробиом — усиливаешь воспаление — активируешь бартонеллу. Натуропат говорит: «Хёркс! Продолжай!»
Но если кандидоз реально подтверждён (не по симптомам «системной кандиды», а по реальным анализам — кал, ПЦР, микроскопия), — антигрибковые могут дать облегчение. Убираешь грибковую нагрузку → меньше токсинов в кишечнике → меньше ЛПС в крови → меньше сигналов для бартонеллы. Это работает — но только с правильным препаратом.
Мой личный опыт: пимафуцин (натамицин) дал наилучший результат среди всего, что я пробовал в этой группе. Не всасывается системно. Действует только в просвете кишечника. Не трогает микробиом в глубине. Выходит в неизменном виде. Это важно — ты устраняешь проблему, не создавая новую.
Когда антикандидные протоколы «не помогли до конца», натуропаты посоветовали очищенный скипидар по методу доктора Дженнифер Дэниелс. Не тот скипидар, который для краски — ректифицированный, из сосновой смолы. Чайная ложка на кусочке сахара. «Старое народное средство. Рабы в Америке лечились скипидаром. Дэниелс — врач из Гарварда.»
Я прочитал сотни положительных отзывов у людей с хронической кандидой. Попробовал.
Через две недели началось тяжелейшее головокружение. Не проходящее. Не помогало ни лечь, ни встать, ни закрыть глаза. Я не мог уснуть несколько недель — мир вращался, даже когда я лежал неподвижно.
Что произошло? Скипидар — это альфа-пинен и бета-пинен, монотерпеновые растворители. Они растворяют липиды в клеточных мембранах — это их основной механизм токсичности (Sikkema et al., Microbiological Reviews, 1995). Слизистый барьер кишечника — тончайший слой муцинов на поверхности эпителия в одну клетку толщиной. Скипидар растворяет и муцины, и мембраны эпителиальных клеток. Я просто стёр защитный слой кишечника.
ЛПС из триллионов кишечных бактерий хлынул напрямую в кровоток. Головокружение, которое не проходило неделями, — скорее всего нейровоспаление: ЛПС → NF-κB → цитокиновый каскад → воспаление в мозге. Плюс бартонелла, которая получила идеальный сигнал для миграции.
Дэниелс — выпускница Гарварда и Пенсильванского медицинского. Но она лишена медицинской лицензии и уехала в Панаму, где работает «коучем по здоровью». Её протокол основан на самоэксперименте: она увеличивала дозу, пока не почувствовала «лёгкое подёргивание» — и решила, что это максимальная безопасная доза. Никаких исследований. Никакого контроля.
Скипидар действительно использовался в медицине XIX века — при тифе, как антигельминтное средство, как стимулятор (Haller, Southern Medical Journal, 1984). Он вышел из употребления, когда появились безопасные лекарства. А теперь вернулся через YouTube и TikTok — потому что у людей нет других вариантов.
Натуропаты не отчаялись. Скипидар не сработал — нужно насытить кровь кислородом. Диоксид хлора. CDS. Chlorine Dioxide Solution.
И — о чудо — головокружение прекратилось через полчаса после первого приёма. Я снова мог спать.
CDS — газ ClO₂, растворённый в воде. Сильный окислитель, который используется для обеззараживания питьевой воды по всему миру. У CDS миллионы пользователей. Во время пандемии Боливия на законодательном уровне одобрила его для профилактики COVID (Закон №1351, 2020). Андреас Калькер — главный популяризатор — издал книги, переведённые на десятки языков. Врачи по всей Латинской Америке назначали CDS открыто. Я лично знаю множество врачей, которые сами применяют его и рекомендуют пациентам.
CDS действительно работает. В правильных дозах он способен экстренно нормализовать давление, насытить кровь кислородом, снять хёркс-реакцию — почти как сода или алкозельцер, каким-то образом нормализуя цитокиновый фон. Калькер показывал под микроскопом, как после приёма CDS эритроциты разлипаются — перестают слипаться в монетные столбики и начинают свободно циркулировать. Для человека с заражёнными эритроцитами это может дать реальное облегчение. Как утверждает Калькер — за счёт кислорода: ClO₂ отдаёт кислород при распаде.
Негативные результаты в экспериментах появляются только при превышении дозы. В правильных дозах, коротким курсом — средство относительно безопасно и многим помогает. FDA называет MMS/CDS «отбеливателем», но миллионы людей по всему миру используют его — и не потому что они глупы, а потому что видят результат.
Я тоже видел результат. CDS снял мой хёркс за полчаса. Это было реальное облегчение.
Но есть проблема — и она та же, что со скипидаром: муцин.
ClO₂ — окислитель. Он окисляет белки клеточных мембран — у бактерий, у вирусов. Но он также окисляет муцины — гликопротеины, из которых состоит слизистый барьер кишечника. При коротком курсе — барьер восстанавливается. При длительном — нет.
Проверили на мышах: у тех, кто пил CDS, полезные кишечные бактерии упали с 22% до 3%. Несколько обзоров подтвердили — длительный приём разрушает микробиом. Задокументированный реальный случай: мужчина пил CDS девять месяцев, постепенно увеличивая дозу. Результат — перфорация кишечника. Гистология показала химический некроз слизистой.
И здесь начинается ловушка. CDS помогает — ты продолжаешь. Неделя, месяц, полгода. Он становится костылём, без которого ты не можешь жить. Бросил — хуже. Принял — легче. Бросил — ещё хуже, чем было до начала. Потому что за эти месяцы слизистый барьер истончился, микробиом перестроился, Bacteroidetes уничтожены. Кишечник стал проницаемым. ЛПС идёт в кровь. Хроническое воспаление. NF-κB. Бартонелла получает зелёный свет.
CDS — не яд и не чудо. Это экстренное средство, которое при коротком курсе может помочь. Но при длительном приёме оно растворяет ту самую защиту, которая держит бартонеллу в спящем режиме.
Отдельная история — боракс (тетраборат натрия). Борная кислота десятилетиями использовалась как консервант в пищевой промышленности — пока у детей массово не начали проявляться неврологические симптомы, которых раньше не регистрировали. После этого борная кислота была запрещена для использования в продуктах питания в большинстве стран. Боракс — крайне агрессивное вещество, резко меняющее pH среды. Для бартонеллы резкое изменение pH — это сигнал тревоги. Антенна BatR/BatS считывает: «Среда нестабильна. Пора действовать». Ты пьёшь боракс «от кандиды» — и активируешь бартонеллу.
Людей, которые пробуют скипидар, CDS, боракс — я понимаю. Потому что я сам это делал. Они не сумасшедшие. Они отчаялись. Годы болезни, ни один врач не помогает, ни один протокол не работает — и ты начинаешь пробовать всё. Ты читаешь сотни положительных отзывов и думаешь: может, именно это — ключ.
Но ни одно из этих веществ не достигает бактерии там, где она живёт — внутри эритроцитов и эндотелия. Они все бьют по кишечнику. По микробиому. По слизистому барьеру. По той самой среде, которая определяет — спит бартонелла или мигрирует.
Единственное исключение — Sida acuta (сида остролистная), которую Бюнер рекомендует именно при бартонелле. Почему именно она?
Активное вещество Sida acuta — криптолепин. Тот же алкалоид содержится в Cryptolepis sanguinolenta (криптолепис). Криптолепин — противомалярийное средство, и это ключ. Малярия поражает эритроциты. Значит, противомалярийный препарат умеет проникать в эритроциты.
И действительно: криптолепин необратимо накапливается в красных клетках крови. Коэффициент распределения кровь/плазма достигает 2,0 через 40 минут — и связывание необратимо (Kwakye et al., J Pharm Pharmacogn Res, 2018). Это значит: криптолепин заходит в эритроцит — и остаётся. Именно там, где прячется бартонелла.
Исследование Johns Hopkins (Ma, Leone, Schweig, Zhang, Infectious Microbes & Diseases, 2021) показало: Cryptolepis sanguinolenta полностью уничтожает стационарную фазу B. henselae за 7 дней. Стационарная фаза — это персистеры. Те самые, которые не убивают антибиотики.
Но у криптолепина есть и вторая сторона. Sida acuta повышает уровень глутатиона — главного антиоксиданта эритроцитов. Глутатион стабилизирует мембрану красных клеток, защищает от окислительного повреждения. Здоровый эритроцит с крепкой мембраной — более сложная мишень для вторжения. Sida acuta одновременно защищает эритроциты и атакует бактерию внутри них.
Но даже здесь — парадокс. Если криптолепин убивает бактерию внутри эритроцита — куда пойдут те, которые выживут? В эндотелий. Массовый выход бартонеллы из эритроцитов → массовое поражение эндотелия → цитокиновый каскад → стройка новых сосудов → всё, что ты прочтёшь в Главе 14 о BadA и ангиогенезе. Я видел людей, которые буквально начинали задыхаться после начала протокола с Cryptolepis.
Пока бартонелла спокойно спит в эритроцитах — ждёт, чтобы тебя укусило насекомое и передало инфекцию дальше — у тебя почти нет симптомов. Симптомы создаёт не бактерия в эритроците. Симптомы создаёт бактерия в эндотелии. Любое вещество, которое массово выгоняет бактерию из эритроцитов — потенциально ухудшает симптомы.
Голодание — особая тема. Не масла, не антибиотики, не скипидар. Совершенно другой механизм.
Короткое голодание (1-3 дня) активирует аутофагию — клеточную «уборку». Клетка разбирает повреждённые органеллы, дефектные белки, внутриклеточный мусор. За открытие этого механизма Ёсинори Осуми получил Нобелевскую премию в 2016 году. Аутофагия может затронуть и внутриклеточных паразитов — теоретически.
Я прошёл через десять сухих голоданий под наблюдением доктора Сергея Ивановича Филонова.
Филонов — не шарлатан и не «гуру». Он врач, выпускник Алтайского медицинского института (1988). Учился у профессора Юрия Николаева — основоположника лечебного голодания в советской медицине, который применял его в психиатрических больницах Москвы с 1960-х годов. РДТ (разгрузочно-диетическая терапия) в СССР была официально признанной медицинской методикой — с кафедрами, публикациями и государственными больницами.
Филонов работает больше 35 лет. Его центр «Синегорье» в Алтайских горах, на берегу Катуни — не клиника в обычном понимании, а оздоровительный центр. Он сочетает сухое голодание с апитерапией (пчёлоужаление), гирудотерапией, алтайскими травами, висцеральным массажем. Методика — фракционное сухое голодание: не один непрерывный отказ от воды, а несколько циклов по 5-11 дней с восстановлением между ними.
Рецензируемых исследований Филонов не публиковал. Его книги — «Сухое лечебное голодание: мифы и реальность» и другие — это заметки практика, не научные работы. Но через его центр прошли тысячи пациентов за десятилетия. У Филонова лечились люди с туберкулёзом, циррозом, онкологией четвёртой стадии. И во многих случаях — результаты были. Единственная широко известная книга о лечении лайма голоданием — «Starving to Heal in Siberia» Мишель Слаттер (PhD, Johns Hopkins, 2022): она прошла два цикла сухого голодания у Филонова (7 и 9 дней) и утверждает, что в ремиссии с 2017 года. Она — единственный публично задокументированный случай. Других подтверждённых случаев излечения лайма голоданием нет.
Я не рекомендую этот метод. Он экстремален. Но привожу его как часть того, что я прошёл — и как иллюстрацию того, что бартонелла выживает даже в таких условиях.
Моя история была другой.
Во время сухого голодания — мне было хорошо. Каждый раз. Ясность, лёгкость, отсутствие симптомов.
Почему именно сухого? Потому что на водном голодании мне было ужасно — кружилась голова, симптомы усиливались. Теперь я понимаю почему. Воспаление в кишечнике отражается на всём теле. При водном голодании кишечник по-прежнему омывается жидкостью. ЛПС — эндотоксин грамотрицательных бактерий — продолжает всасываться через повреждённый барьер. Вода есть — транспорт работает — ЛПС идёт в кровь — воспаление продолжается. Без пищи кишечник не получает субстрат для размножения бактерий, но тех, что уже есть, достаточно для постоянного выброса ЛПС.
При сухом голодании — нет воды, нет транспорта. ЛПС не всасывается. Кишечник «высыхает» — и весь каскад ЛПС → NF-κB → цитокины → воспаление останавливается. Вот почему сухое голодание давало мне облегчение, которого не давало водное. Не аутофагия была главным — главным было выключение кишечного воспаления.
Плюс аутофагия запускалась. Эндотелий обновлялся. Апоптоз — программируемая гибель повреждённых клеток — очищал ткани. Тело входило в режим глубокого ремонта.
Но каждый выход из голодания — через 3-5 дней — ужасный каскад симптомов. Каждый раз. Десять голоданий — десять каскадов.
На восьмом голодании даже Филонов начал задаваться вопросом: что за паразит живёт в моём теле, которого не способно убить одиннадцать дней без воды? У него люди выходили в ремиссию от рака. А мой паразит — просто засыпал и просыпался.
Теперь я знаю ответ. Бартонелла в эритроцитах не подвержена аутофагии. Эритроцит — безъядерная клетка. У него нет лизосом. Нет механизма аутофагии. Клетка не может «переварить» то, что внутри неё. Во время голодания эритроциты с восемью бактериями в каждом продолжали циркулировать — иммунная система не видела их до голодания и продолжала не видеть во время.
Аутофагия очищала эндотелий — да. Повреждённые эндотелиальные клетки погибали, бартонелла из них выходила. Но она тут же заселяла новый эндотелий. А из эритроцитов — вообще никуда не девалась.
Длительное сухое голодание создаёт и другую проблему: обезвоживание бьёт по слизистому барьеру кишечника. Муцин — это гидрогель. Без воды он теряет объём и защитные свойства. Прямых исследований влияния длительного сухого голодания на кишечную проницаемость — нет. Но биохимическая логика однозначна: без воды — нет полноценного слизистого барьера.
Итого: короткое голодание (1-3 дня) может быть полезно — аутофагия, снижение воспаления. Длительное — хронический стресс. Кортизол. Истощение. Разрушение кишечного барьера. А бартонелла в эритроцитах — просто спит и ждёт, пока ты начнёшь есть и пить снова.
«Биоплёночные» препараты — парадокс NAC. NAC (N-ацетилцистеин) — звезда «биоплёночных протоколов». Бюнер рекомендует до 4-6 граммов в день. Стандартная капсула — 500 мг. Логика: NAC разрушает дисульфидные связи в биоплёнке, обнажая бактерии для атаки.
Но дисульфидные связи — это то, что скрепляет любые муцины. Не только в биоплёнке бактерий. В твоём слизистом барьере — те же самые связи. NAC не различает «плохие» и «хорошие» муцины.
Проверили на кишечнике: уже 10 минут воздействия NAC — и проницаемость удваивается. Слизь теряет свои водоотталкивающие свойства — ЛПС проходит сквозь неё как через открытую дверь. В сочетании с пищеварительными ферментами проницаемость возрастает в 10 раз.
Ты разрушаешь биоплёнку бактерии — и одновременно растворяешь собственную защиту. Биоплёнка — спальня, не тюрьма (помнишь Главу 10?). Разрушишь — расселишь. А NAC ещё и откроет ворота для ЛПС.
Я проверил на себе: после каждого «биоплёночного протокола» появлялись симптомы в новых местах. Суставы, которые раньше не болели. Тики, которых раньше не было. Не «хёрксы» — новые колонии.
Есть ещё одна ловушка, в которую попадают миллионы. И она опаснее скипидара, потому что выглядит научно.
«Все болезни — от паразитов.» Черви. Глисты. Лямблии. Невидимые враги, которые живут внутри тебя и отравляют жизнь. Купи курс антипаразитарной чистки — и вылечишься.
Это индустрия. Миллиарды долларов. Врачи-«паразитологи» продают диагностики и протоколы. В TikTok — сотни миллионов просмотров. Людям показывают «верёвочных червей» (на самом деле — кишечную слизь, отслоившуюся от клизм) и говорят: «вот, это жило в тебе».
Идея не новая. В 1990-х Хульда Кларк написала книгу «The Cure for All Diseases» — «Лечение всех болезней». Её тезис: рак, СПИД, диабет — всё от кишечных паразитов. Лечи паразитов — вылечишь всё. Кларк умерла от рака. Но идея осталась — и расцвела в эпоху соцсетей.
Я живу в Таиланде. Много лет провёл в Индии — мекке паразитарных инфекций.
Вы не найдёте индийца с кишечником, свободным от паразитов. Гельминты, лямблии, амёбы — норма жизни для миллиарда человек. Но аутоиммунных заболеваний, фибромиалгии, «хронической усталости» — в традиционных индийских сообществах практически нет. Эти болезни появляются, когда индийцы начинают питаться западной пищей и жить в западном ритме.
Это не мои наблюдения — это наука. Гигиеническая гипотеза (Strachan, 1989) и её развитие — гипотеза «старых друзей» (Rook, 2003) — утверждают прямо: иммунная система эволюционировала вместе с паразитами. Гельминты сдвигают иммунитет в сторону Th2-ответа и активируют регуляторные Т-клетки (Treg). Это подавляет аутоиммунное воспаление. Убери паразитов из экосистемы кишечника — и иммунная система теряет тормоза.
Клинические данные подтверждают: пациенты с рассеянным склерозом, заражённые гельминтами, оставались в ремиссии годами. Как только гельминтов вывели — обострения вернулись (Correale & Farez, Annals of Neurology, 2007). В клинических испытаниях яйца свиного хлыстовика (Trichuris suis) уменьшали симптомы болезни Крона и язвенного колита.
Кишечные паразиты — не болезнь. Это часть экосистемы, в которой жили люди тысячи лет. Гельминты в кишечнике — иммуномодуляторы. Они сдерживают аутоиммунное воспаление. Убери их — и иммунная система теряет тормоза.
Но это — кишечные паразиты. Макроорганизмы, которые живут в просвете кишки и не проникают в клетки.
Бартонелла — совсем другое. Она внутриклеточная. Она не живёт в кишечнике. Она прячется внутри эритроцитов и эндотелия. Гельминтозная «чистка» кишечника не имеет к ней никакого отношения.
Но самое интересное — почему люди верят.
Главный аргумент паразитарного сообщества — два препарата: ивермектин и фенбендазол. Оба противопаразитарные. Оба показали реальный эффект при онкологии и хронических инфекциях. Логика сторонников «всё от паразитов» звучит убедительно: раз противопаразитарные работают — значит, виноваты паразиты.
Логика красивая. И полностью ошибочная.
Что реально делает ивермектин:
Как антипаразитарный препарат он парализует нервную систему червей через глутамат-хлоридные каналы. У людей этих каналов нет. Но ивермектин делает кое-что ещё: он ингибирует NF-κB — воспалительный путь, который бартонелла использует для блокады апоптоза. Блокирует ядерный транспорт вирусных белков (импортин α/β1). Подавляет STAT3. Активирует митохондриальный апоптоз. Он разблокирует гибель клеток, которую заблокировала инфекция. Именно поэтому работает при раке — не потому что рак вызван червями, а потому что возвращает клеткам способность умирать по программе (Juarez et al., Am J Cancer Res, 2018).
Что реально делает фенбендазол:
Как антигельминтный препарат разрушает тубулин паразитов. Но главный его эффект — реактивация p53, главного противоопухолевого гена. Вирусы (HPV, EBV, HHV-6) целенаправленно выключают p53, чтобы заражённые клетки не умирали. Фенбендазол это отменяет: p53 снова работает → апоптоз разблокирован → заражённые клетки снова могут умирать по программе (Dogra et al., Scientific Reports, 2018).
Ивермектин при COVID — поучительный пример:
В пробирке ивермектин подавлял SARS-CoV-2 эффективно. Начался глобальный ажиотаж. Три крупных РКИ (TOGETHER, ACTIV-6, публикации NEJM/JAMA, 2022-2023) — никакого эффекта на течение острой болезни. Противники ивермектина восторжествовали: «не работает!»
Но вывод неверный. Ивермектин работает — только не против острых инфекций. Его сила — в хроническом воспалении: месяцами подавлять NF-κB, постепенно снижать воспалительный фон, разблокировать апоптоз в хронически заражённых клетках. При острой инфекции это бессмысленно — вирус размножается слишком быстро. При хронической бартонелле — потенциально ценно.
Итог: оба препарата — доказательство теории среды, не теории паразитов.
Ивермектин и фенбендазол работают не потому что убивают невидимых червей. Они работают потому что успокаивают хроническое воспаление, разблокируют апоптоз, подавляют реактивированные вирусы. Это терапия разрушенной среды — не паразитарная чистка.
При бартонелле — важна последовательность. Если разблокировать апоптоз (фенбендазол) в момент, когда среда горит — заражённая клетка умрёт и выпустит бартонелл наружу. Новая волна миграции. Новые ткани. Новые симптомы. Именно это принимают за «хёркс» и продолжают увеличивать дозу.
Сначала тишина — потом уборка. Сначала успокой среду: восстанови кишечник, снизи воспаление, нормализуй кортизол. Когда среда стабильна — бактерия спит. И тогда разблокированный апоптоз уберёт заражённые клетки без хаоса.
Проблема не в ивермектине и не в фенбендазоле. Проблема — в идее «все болезни от паразитов» и в длительных высокодозовых протоколах. Любой препарат при таком режиме бьёт по кишечнику и микробиому — по той самой среде, которую нужно было лечить. А бартонелла получает очередной сигнал нестабильности и мигрирует. Пора.
Парадокс: то, что должно лечить — создаёт условия для хронизации.
Ципрофлоксацин. Левофлоксацин. Моксифлоксацин.
Назначаются при самых обычных инфекциях. Синусит. Цистит. Бронхит.
Но здесь важна честность: бартонелла первоначально реагирует на фторхинолоны. Бюррасканьо (Burrascano) включал фторхинолоны в протокол при бартонеллёзе, и клинические наблюдения подтверждают — в первые дни есть улучшение. Механизм: фторхинолоны ингибируют ДНК-гиразу и топоизомеразу IV, блокируя размножение активных форм. Бюррасканьо рекомендовал добавлять магний при приёме (фторхинолоны хелатируют магний → дефицит → митохондриальная токсичность, тендинопатия; магний снижает этот риск).
Проблема: бартонелла вырабатывает устойчивость примерно за неделю. Типичные мутации в гене gyrA конферируют высокоуровневую резистентность ко всему классу. После одной недели приём становится бесполезным против бактерии — но продолжает разрушать кишечник.
Если фторхинолоны применяются в протоколе — максимум 7 дней, с магнием, с пробиотической поддержкой. Не как основная терапия — как тактический удар по активным формам.
При обычных инфекциях (синусит, цистит, бронхит) их назначение вообще не обосновано при наличии более щадящих альтернатив.
Эффект на микрофлору при длительном приёме: тотальное уничтожение.
Восстановление полной микрофлоры после курса фторхинолонов — годы. Некоторые виды не восстанавливаются никогда.
Плюс: прямая митохондриальная токсичность. Повреждение сухожилий. Нейропатии.
Пациент после длительного курса фторхинолонов — идеальный хозяин для бартонеллы:
Но самое разрушительное — не кишечник. А иммунитет. Подробнее — ниже.
Любой курс антибиотиков нарушает микрофлору. Степень зависит от препарата.
Но каждый курс:
Годы антибиотиков «от лайма» → полностью разрушенный микробиом → идеальные условия для активации бартонеллы.
И вот что критично: антибиотики уничтожают именно тех бактерий, которые обучают иммунитет. Clostridia кластеров IV и XIVa — главные производители бутирата — первые жертвы антибиотикотерапии. Faecalibacterium prausnitzii — крупнейший продуцент бутирата в кишечнике, сигнальная молекула для Treg-клеток — исчезает после курса фторхинолонов и может не восстановиться никогда.
Без бутирата — нет ингибирования HDAC на гене Foxp3. Нет Foxp3 — нет новых Tregs. Нет Tregs — нет тормозов у иммунитета. Иммунная система теряет способность отличать сигнал от шума. Начинает реагировать на всё: на еду, на собственные ткани, на безобидные антигены. Гиперреакция. Хроническое воспаление без координации.
Систематический обзор (Gobbo et al., Autoimmunity Reviews, 2022) проанализировал связь антибиотик-индуцированного дисбиоза с аутоиммунными заболеваниями: в 10 из изученных моделей антибиотики ухудшали аутоиммунные состояния через потерю Firmicutes (Clostridia) и сдвиг баланса Th17/Treg.
А теперь ключевое: каждый раз, когда из разрушенного кишечника ЛПС попадает в кровь, антенна бактерии считывает: воспаление, нестабильность, пора мигрировать. Но ЛПС — только половина проблемы. Вторая половина: иммунитет без Tregs не может удержать патоген в спячке. Исследования латентных вирусов (CMV, EBV) и внутриклеточных бактерий показывают один и тот же принцип: патоген реактивируется не при «слабом» иммунитете — при разбалансированном.
Антибиотики не просто не лечат хроническую бартонеллу — они уничтожают школу, в которой иммунитет учился её контролировать.
Подведём итог:
Не существует способа убить хроническую внутриклеточную инфекцию без последствий.
Потому что попытка убить — это атака. А атака — это стресс. А стресс — это сигнал для BatR/BatS к миграции.
Чем агрессивнее атака — тем агрессивнее расселение.
Значит ли это, что ничего нельзя сделать? Нет. Это значит, что нужно перестать атаковать. Бактерия слушает среду. Среда горит — бактерия бежит. Среда спокойна — бактерия спит. Задача не убить её. Задача — потушить пожар. И для этого нужно понять, что поджигает: кишечник, кортизол, воспаление, сон. Конкретный план — в финальных главах.
Но есть ещё один пожар. Внутренний. Который большинство людей не замечает — потому что он ощущается как «я сам».
Каждый раз, когда ты думаешь «я хочу сладкого», «я хочу кофе», «я хочу этого не делать» — ты слышишь не себя. Ты слышишь нейронную связь. Физическую. Такую же реальную, как кость. Она была сформирована годами повторений — и теперь генерирует сигнал автоматически, изнутри, без твоего участия. Ты называешь его «хочу». Но это не желание. Это рефлекс.
И протокол требует разорвать десятки таких рефлексов одновременно: еда, сон, реакция на боль, реакция на страх. Это невозможно сделать силой воли — потому что нейронную связь нельзя стереть. Можно только одно: перестать считать её своей.
Об этом — в Главе 34.
Я знаю врачей, специализирующихся на бартонеллёзе.
Некоторые из них лечат своих жён. Своих детей. Своих родителей.
Годами.
Ни один из них не говорит: «Я вылечил». Ни один не говорит: «В ремиссии».
Они говорят: «Стало лучше». «Управляем». «Под контролем».
Это честно.
Если бы существовал надёжный способ достичь стойкой ремиссии — эти врачи знали бы о нём. И применили бы к своим близким.
Они не знают. Потому что его нет.
Есть только управление. Стабилизация. Жизнь с минимальными симптомами.
И это не приговор. Это честный путь. Потому что стабилизация работает. Каждый второй житель Токио — живое доказательство (помнишь серологию из Главы 4?).
Они не «вылечены». Они просто живут так, что бактерия спит.
Ты можешь так же.
Но «жить так, чтобы бактерия спала» — это не абстракция. Это конкретная ежедневная практика: отслеживать своё состояние, замечать паттерны, ловить триггеры до того, как они запустят каскад. Именно для этого я создал «Голос Тела» — инструмент, который помогает слушать своё тело каждый день. Подробнее — в Главе 35.
Да. Иногда антибиотики и травы срабатывают. Особенно у детей. Почему?
Не потому что антибиотик «убил» бартонеллу внутри эритроцитов. Это физически невозможно — ты прочитал почему. Антибиотик убивает бактерий при выходе — в узком окне между укрытиями. Но этого может быть достаточно — если выполняются условия:
Без этих условий антибиотик — как зонт в ураган. Технически работает, практически бесполезен.
У детей срабатывает чаще. Почему? Потому что у ребёнка — здоровый кишечник (если не испортили), низкий базальный кортизол, активный образ жизни (дети бегают весь день), быстрая регенерация эндотелия. Все четыре условия выполнены по умолчанию. Антибиотику остаётся только подчистить то, что выходит из укрытий — и организм ребёнка сам создаёт среду, в которой бактерия засыпает.
У взрослого с 10 годами хронического стресса, разрушенным кишечником, нулевой физической активностью и бокалом вина по вечерам — ни одно из условий не выполнено. Антибиотик убивает часть бактерий при выходе — остальные расселяются в новые ткани (Главы 18-20). Цикл повторяется.
Бурраскано — автор самого старого и самого известного протокола лечения клещевых инфекций — это понимал. В его руководстве (16-е издание, 2008) рядом с антибиотиками стоят обязательные условия:
Если антибиотик работал бы сам по себе — зачем всё остальное? Достаточно было бы выпить таблетку.
И вот что поражает. ILADS существует более 40 лет. Тысячи врачей. Десятки тысяч пациентов. Протоколы, руководства, конференции.
Сколько опубликованных данных о том, какой процент пациентов вышел в ремиссию?
Ноль.
Ни одного реестра пациентов. Ни одной анонимизированной базы. Ни одной таблицы: «Пролечено X человек, ремиссия у Y%». За 40 лет — ни одного файла (Melia & Auwaerter, Open Forum Infectious Diseases, 2017). Единственный крупный пациентский опрос (MyLymeData, 20 000+ участников) показал: 37% вообще не ответили на лечение. 12% стало хуже. И это самоотчёты пациентов — без контрольной группы, без верификации диагнозов.
По бартонелле — ещё хуже. За всю историю проведено два рандомизированных клинических исследования. Крупнейшая когорта в США — 32 пациента. Процент стойких ремиссий — неизвестен. Никто не считал.
Но и другая сторона не лучше. IDSA (мейнстрим) за те же 40 лет провела четыре клинических исследования — на 200 пациентах суммарно. А Национальная академия наук США в 2024 году заключила: «Не существует валидированных методов лечения хронических состояний, связанных с лайм-инфекцией» (NASEM, 2024).
Ни одна сторона не может ответить на вопрос: «Какой процент пациентов с хронической бартонеллой выходит в стойкую ремиссию?» Потому что никто не считал. Это не наука. Это вера — с обеих сторон.
Антибиотик — это инструмент, а не решение. Он работает только внутри правильной среды. Без среды — он создаёт миграцию и хронизацию.
Если ты дочитал до сюда — ты, возможно, в отчаянии. Много глав о том, что ничего не работает. Зачем тогда эта книга?
Затем, что всё перечисленное — это попытки убить бактерию. И они действительно не работают. Но условия, при которых антибиотики иногда помогают, указывают на ответ: работает не антибиотик — работает среда.
И есть путь создать эту среду. Не война — а тишина. Не уничтожение — а сон.
Следующая часть — о том, что на самом деле будит бактерию. И как её усыпить.
Представь корабль. Твоё тело — это корабль.
Из трюма идёт вода — кишечник протекает, ЛПС заливает систему.
На мостике — пожар. Стресс, тревога, кортизол. Команда в панике.
Бактерия-пассажир получает оба сигнала одновременно: из трюма и с мостика. Её вывод: корабль тонет. Пора в шлюпки.
Шлюпки — это миграция. Новые органы. Новые симптомы.
Два источника стресса. Один — физический (кишечник). Другой — эмоциональный (мозг). Оба ведут к одному: антенна бактерии считывает нестабильность → бактерия просыпается.
Закрыть нужно оба. Иначе — половина работы.
Мы говорили о двух нишах: эндотелий и эритроциты.
Есть третья: кишечник.
Кишечник — не только место обитания бактерий. Это командный пункт, который определяет, спит бартонелла или действует.
Почему?
Но самое важное — пятое. То, о чём не говорят ни LLMD, ни натуропаты, ни инфекционисты:
Это не метафора. Это буквальный биологический процесс.
В кишечнике живут триллионы бактерий — микробиом. И у этих бактерий есть работа, о которой почти никто не говорит: они учат твою иммунную систему различать друга от врага. Отличать еду от патогена. Собственные ткани — от чужеродного белка.
Главные «учителя» — бактерии рода Clostridia (кластеры IV и XIVa), Bacteroides fragilis и Faecalibacterium prausnitzii. Вот что они делают:
Шаг 1: Производят бутират. Бактерии Clostridia XIVa/IV и F. prausnitzii ферментируют клетчатку и производят масляную кислоту — бутират. Это не просто «топливо для кишечных клеток» (хотя это тоже). Бутират — молекулярный язык, которым микробиом разговаривает с иммунитетом.
Шаг 2: Бутират обучает Т-регуляторные клетки (Tregs). Бутират проникает в незрелые Т-клетки и работает как ингибитор гистондеацетилазы (HDAC) — проще говоря, открывает замок на гене Foxp3, главном гене регуляторных Т-клеток. Foxp3 включается → наивная Т-клетка превращается в Treg — иммунного «миротворца» (Furusawa et al., Nature, 2013).
Шаг 3: Tregs — тормоза иммунитета. Без Tregs иммунная система — как машина без тормозов. Она реагирует на всё: на еду, на пыль, на собственные ткани, на безобидные белки. Tregs говорят остальным иммунным клеткам: «Стоп. Это свой. Не атакуй.»
Доказали прямо: определённые бактерии Clostridia в кишечнике напрямую производят тормоза иммунитета — Tregs. Мышата, которых заселили этими бактериями в раннем возрасте, получили устойчивость к колиту и аллергии на всю жизнь. Потом нашли 17 конкретных штаммов человеческих Clostridia — лучших производителей этих тормозов.
И ещё: одна-единственная молекула на поверхности бактерии Bacteroides fragilis — она не просто предотвращала воспаление кишечника. Она его лечила.
Шаг 4: Обученный иммунитет = тишина для антенны бартонеллы. Когда Tregs работают — воспаление под контролем. Цитокиновый профиль сбалансирован. Th1/Th17/Treg — в равновесии. Организм не горит. Антенна BatR/BatS: «Спокойно. Спим.»
А теперь убери микробиом. Антибиотики. Стресс. Западная диета без клетчатки.
Результат изучен на безмикробных мышах (germ-free) — животных, выращенных в полностью стерильной среде:
Одна фраза: без микробиома иммунная система — как армия без командиров. Солдаты на месте, но стреляют во все стороны.
Именно это происходит при дисбиозе: иммунитет не «слабеет» — он теряет координацию. Становится гиперреактивным. Атакует всё подряд. TNF, IL-17, IFN-gamma растут — но без Treg-контроля это не защита, а хаос. Хроническое, неорганизованное воспаление.
И вот тут ключевое для бартонеллы: исследования латентного ЦМВ (PLOS Pathogens, 2017) и саркоидоза (Frontiers in Medicine, 2025) показали один и тот же принцип: внутриклеточные патогены реактивируются именно при потере Treg-опосредованной толерантности. Не при «слабом иммунитете». При растерянном иммунитете. Спонтанная ремиссия наступала только когда Treg-регуляция восстанавливалась.
Теперь ты понимаешь, почему токийский донор с антителами к бартонелле живёт нормальной жизнью, а ты с теми же антителами еле встаёшь. Его микробиом цел. Его Tregs обучены. Его иммунитет спокоен и координирован. Антенна бактерии: «Тихо. Спим.»
Твой микробиом убит антибиотиками, стрессом, сахаром. Tregs не обучены. Иммунитет горит. Антенна: «Нестабильно. Действуем.»
1. Проницаемость кишечника («дырявый кишечник»)
Эпителий кишечника — барьер между внешней средой и кровотоком. Когда барьер нарушен, в кровь попадают:
ЛПС в крови — это сигнал пожарной тревоги для всего организма. Иммунная система реагирует воспалением. NF-κB активируется. Хроническое системное воспаление.
Антенна бартонеллы улавливает: воспаление. Среда нестабильна. Пора действовать.
2. Дисбиоз (нарушение микрофлоры)
Патогенные бактерии кишечника производят:
Эти вещества попадают в кровоток. Дополнительный воспалительный сигнал.
Каждый раз, когда из кишечника поступает воспалительный сигнал, бактерия считывает: среда нестабильна.
Завтрак с глютеном → воспаление → сигнал тревоги.
Алкоголь вечером → повреждение барьера → сигнал.
Стресс → снижение защиты кишечника → сигнал.
Кишечник — постоянный генератор триггеров для бактерии.
Дисбиоз → больше гистамина и ЛПС
Повреждение эпителия → ЛПС в кровь
ЛПС в крови → системное воспаление → сигнал к миграции
Бартонелла активируется → ещё больше воспаления → ещё больше повреждения кишечника
Самоподдерживающийся цикл. И антибиотики его не разрывают — они его усиливают, разрушая микрофлору.
И вот что никто не обсуждает.
В твоём теле живут десятки вирусов — Эпштейна-Барр (EBV), цитомегаловирус (CMV), герпес 6-го типа (HHV-6). Они есть у большинства людей и большую часть жизни спят. Иммунная система держит их под контролем.
Что происходит, когда ЛПС из дырявого кишечника хлынул в кровь? Системное воспаление → среда нестабильна → спящие патогены получают сигнал: хозяин горит → реактивация. Это не теория — EBV реактивируется при хроническом воспалении и иммунной дисрегуляции, это задокументировано десятилетиями исследований.
Медицина находит реактивированный вирус и объявляет его «причиной» болезни. EBV — «причина» рассеянного склероза. HHV-6 — «причина» синдрома хронической усталости. CMV — «причина» некоторых осложнений после трансплантации.
Но никто не спрашивает: а почему вирус проснулся? Что создало условия для реактивации?
ЛПС из кишечника → хроническое воспаление → кортизол → иммунный хаос (Th1 подавлен, Th2 доминирует, Tregs отсутствуют) → реактивация вирусов. Тот же механизм, который будит бартонеллу, — будит всё.
Гормональные колебания — менструальный цикл, беременность, менопауза — тоже реактивируют вирусы. Но никто не изучает гормоны как причину вирусной реактивации. Вирус ищут. Лечат антивирусными. А дырявый кишечник, кортизол и гормональный дисбаланс — игнорируют.
Вирусы, как и бартонелла, — не причина. Они следствие. Следствие разрушенной среды, в которой всё спящее — просыпается.
Гистамин — вещество, которое все знают как «причину аллергии».
На самом деле гистамин — мощная сигнальная молекула. Участвует в:
Хронически повышенный гистамин:
Звучит знакомо?
Это симптомы бартонеллёза.
Не совпадение. Бартонелла активирует тучные клетки — основной источник гистамина. Хроническое воспаление эндотелия → хроническое выделение гистамина.
Плюс: дисбиоз кишечника → избыточное производство гистамина кишечными бактериями (E. coli, Morganella morganii, некоторые штаммы лактобацилл, Enterococcus faecalis).
Плюс: недостаточность DAO (фермента, расщепляющего гистамин) — частая проблема при повреждении кишечника.
Тройной удар по антенне бактерии.
Когда тучные клетки хронически гиперактивны — это уже не просто «высокий гистамин». Это отдельный синдром: MCAS (Mast Cell Activation Syndrome, синдром активации тучных клеток).
MCAS — не редкость. По оценкам, от 6 до 17% популяции имеют генетическую предрасположенность к нему. Но у большинства он не проявляется остро — до тех пор, пока не появляется хронический триггер. Бартонелла — один из таких триггеров.
Как это работает: бартонелла воспаляет эндотелий → тучные клетки в тканях видят хронический антигенный сигнал → регулярно дегранулируют, не успевая успокоиться → со временем порог срабатывания снижается → тучные клетки начинают реагировать на всё: еду, запахи, стресс, температуру, лекарства. Это и есть MCAS — система сигнализации, у которой сбился порог.
Симптомы MCAS в этом контексте накладываются на бартонеллёзные почти полностью: крапивница и сыпь без причины, покраснение лица, зуд, перепады давления, аритмии, тошнота, непереносимость пищи, тревога, панические атаки — всё это тучные клетки.
Что говорит наука. Dr. Tania Dempsey (AIM Center, Нью-Йорк) — ведущий клинический специалист по теме MCAS при тик-борн инфекциях. Её клиническое наблюдение: подавляющее большинство пациентов с хроническим Лаймом и бартонеллёзом имеют сопутствующую дисфункцию тучных клеток. Совместно с гематологом Dr. Lawrence Afrin (одним из основоположников диагностики MCAS) они опубликовали в 2023 году ретроспективный анализ 544 пациентов с MCAS: 13% имели подтверждённый диагноз бартонеллёза (Journal of Xenobiotics, Palmer, Dempsey, Afrin, 2023).
Механизм, который объясняет почему: ЛПС бартонеллы — в отличие от большинства бактерий — блокирует рецептор TLR4, а не активирует его. Это отключает нормальный острый иммунный ответ и даёт бактерии выжить хронически. Но тучные клетки при этом продолжают получать сигналы через другие пути — и дегранулируют без отключения. Хроническая инфекция без острого воспаления = хроническая активация тучных клеток без разрешения. Это и есть биологическое объяснение того, почему бартонелла и MCAS — частые попутчики.
Важный нюанс от Dempsey и Afrin: у части пациентов MCAS был первичным (генетическая предрасположенность) — а бартонелла стала триггером, который его запустил. У другой части — хронический бартонеллёз сам сформировал MCAS. В обоих случаях лечить нужно оба состояния: одними антибиотиками MCAS не уйдёт, одними стабилизаторами тучных клеток инфекцию не вылечить.
В здоровом кишечнике есть фермент-уборщик, который убирает гистамин раньше, чем ты его почувствуешь. Диаминоксидаза (DAO). Производится энтероцитами — клетками кишечного эпителия.
У тебя этот уборщик уволен — кишечник разрушен. Энтероциты повреждены → DAO мало → гистамин не расщепляется → накапливается → системные эффекты.
Больше гистамина + меньше расщепления = постоянный воспалительный фон. Бактерия не засыпает.
Но почему уборщик уволен? Кто его убил?
DAO производится в ворсинках тонкого кишечника. Повреди ворсинки — потеряешь DAO. Это подтверждено клинически: при целиакии, болезни Крона, любом хроническом воспалении кишечника уровень DAO падает. Низкий DAO в крови используют как маркер повреждения слизистой (D'Agostino et al., Dig Dis Sci, 1988).
Вопрос: что повреждает ворсинки?
Всё, о чём мы говорили в предыдущих главах. Антибиотики (Глава 24) — уничтожают микробиом, косвенно снижая DAO. CDS и скипидар (Глава 23) — растворяют муциновый барьер, обнажая эпителий. NAC — разрушает дисульфидные связи муцинов. НПВС — прямое повреждение слизистой. Алкоголь — прямой удар по эпителию кишечника.
Но есть ещё один убийца, о котором не говорят: современная еда.
Возьми яблоко. Казалось бы — что может быть безобиднее?
Яблоко 100 лет назад и яблоко сегодня — это два разных фрукта. Старые сорта: 10-12 единиц по шкале Brix (сахаристость). Современные: Fuji — 16-18 Brix. Honeycrisp — до 19-20. SugarBee — 19+. Рост сладости на 30-60% за несколько десятилетий селекции (Ticha et al., Food Technology and Quality Evaluation, 2016).
С арбузом — ещё драматичнее. Дикий предок — 0.2-3.2 Brix. Современный арбуз — 9-15 Brix. Разница — в 5-50 раз. За 4000 лет селекции ген ClTST2 (транспортёр сахара) был продублирован и закреплён почти в 100% коммерческих сортов (Ren et al., Plant Physiology, 2021).
Бананы, виноград, манго — та же история. Селекция работала в одном направлении: слаще, слаще, слаще. Кислоту снижали. Горечь убирали. Полифенолы терялись. Cotton Candy — виноград, который на вкус как сахарная вата: 22 Brix.
Фрукт перестал быть «натуральной едой». Он стал десертом, замаскированным под здоровье.
А фрукты — только верхушка.
В 1900 году средний американец потреблял 27 кг сахара в год. В 1999 году — 69 кг. Рост в 2.5 раза (USDA ERS).
В 1967 году появился HFCS — кукурузный сироп с высоким содержанием фруктозы. Дешевле сахара. Слаще сахара. За 20 лет потребление HFCS выросло более чем в 1000% (Bray et al., Am J Clin Nutr, 2004). К 1999 году — 29 кг HFCS на человека в год. Сладкие напитки — +356% с 1950 по 2000 год.
Кишечник человека эволюционировал для обработки сезонных фруктов с низким содержанием сахара — и то недолго, осенью. Ему предложили ежедневный поток фруктозы в количествах, которых не существовало в природе.
Фруктоза при хроническом поступлении снижает экспрессию белков плотных контактов (ZO-1, окклюдин, клаудин-1, клаудин-4) — тех самых «замков» между клетками кишечника (Cho et al., Hepatology, 2019). Замки открываются → ЛПС в кровь → хроническое воспаление → повреждение ворсинок → меньше DAO.
Муциновый слой — защитное покрытие кишечника — обновляется каждые 1-2 часа. Бокаловидные клетки производят новый муцин непрерывно. Казалось бы — система надёжна.
Но у неё есть условие: бактерии кишечника должны получать клетчатку.
Когда кишечные бактерии лишены пищевых волокон, они переключаются на поедание слизистого слоя хозяина. Akkermansia muciniphila и Bacteroides caccae — муколитики — размножаются, пока клетчатка-потребители угасают. Даже периодическое лишение клетчатки вызывает эрозию муцина. Мыши, лишённые клетчатки, погибали от инфекции, которую контрольная группа легко переносила.
Ещё хуже: Sonnenburg et al. (Nature, 2016) показали, что диета без клетчатки в четвёртом поколении приводит к необратимой потере более 2/3 бактериальных видов. Возврат клетчатки их не восстанавливает. Только трансплантация + клетчатка возвращает разнообразие.
Четвёртое поколение — это мы. Наши прабабушки начали есть белый хлеб. Бабушки — рафинированный сахар. Родители — HFCS и ультрапереработанную еду. Мы получили в наследство обеднённый микробиом, который жрёт нашу слизистую вместо клетчатки.
И последний гвоздь: эмульгаторы.
Полисорбат-80 и карбоксиметилцеллюлоза (КМЦ) — в каждом мороженом, соусе, майонезе, выпечке. Chassaing et al. (Nature, 2015) показали: эмульгаторы в концентрации 1% (одобренной FDA) за 12 недель:
Ты не чувствуешь эмульгатор в мороженом. Но твоя слизистая — чувствует. Каждый день. Годами.
Муцин обновляется за 1-2 часа. Но при условии, что бокаловидные клетки работают, а кишечник отдыхает.
Современный режим: завтрак — перекус — обед — перекус — ужин — перекус. 15-18 часов пищевого воздействия в сутки. Мигрирующий моторный комплекс (ММС) — «дворник» кишечника — работает только натощак. При постоянном поступлении еды ММС не запускается. Мусор не убирается. Слизистая не отдыхает.
Добавь сюда антибиотики (Глава 24), которые уничтожили бутират-продуцирующих бактерий. Бутират — основное топливо для клеток кишечника и стимулятор сборки плотных контактов. Нет бутирата → клетки кишечника голодают → барьер слабеет → ЛПС в кровь → воспаление → повреждение ворсинок → ещё меньше DAO.
Вот полная картина:
| Что убивает DAO | Механизм | Источник |
|---|---|---|
| Антибиотики | Уничтожение микробиома → снижение DAO | Глава 24 |
| CDS / скипидар / NAC | Растворение муцина → обнажение эпителия | Глава 23 |
| Фруктоза (избыток) | Снижение белков плотных контактов | Cho et al., 2019 |
| Эмульгаторы | Разрушение муцинового барьера | Chassaing et al., 2015 |
| Дефицит клетчатки | Бактерии поедают муцин вместо волокон | Desai et al., 2016 |
| Алкоголь | Прямое повреждение эпителия | Глава 29 |
| НПВС | Подавление синтеза простагландинов → эрозия | Widespread data |
| Постоянное питание | ММС не запускается → нет отдыха слизистой | — |
Всё это — не одна причина. Это одновременная атака со всех сторон. Слизистая не успевает восстановиться, потому что ей не дают.
А теперь посмотри, что происходит, когда человек с разрушенным кишечником, хроническим воспалением и гистаминовой непереносимостью переходит на карнивор или кето.
Он одним шагом убирает всё:
Плюс кетоз запускает прямую стабилизацию тучных клеток: бета-гидроксибутират (кетоновое тело) активирует рецептор GPR109A и подавляет дегрануляцию тучных клеток — тот самый выброс гистамина (Nakamura et al., Nutrition & Metabolism, 2014).
Гарвардский опрос 2029 человек на карниворе: 56% начали диету из-за аутоиммунных заболеваний. 89% отметили улучшение или полное исчезновение симптомов (Lennerz et al., Current Developments in Nutrition, 2021).
Это не «чудо-диета». Это радикальная элиминация всего, что разрушает кишечник. Люди не выбирают карнивор от хорошей жизни. Они приходят к нему, потому что больше ничего не осталось: каждый «здоровый» продукт вызывает реакцию.
И вот парадокс: карнивор работает не потому что мясо лечит. А потому что всё остальное — в текущем состоянии кишечника — повреждает. Фрукт, который в здоровом кишечнике полезен — в разрушенном становится источником фруктозы, гистамина и ЛПС.
Это не про «мясо хорошо, растения плохо». Это про то, что слизистая разрушена — и нужно время, чтобы она восстановилась.
А теперь — микробиомная логика карнивора, о которой никто не говорит.
Помнишь Главу 27? Здоровый микробиом — это учитель иммунитета. Clostridia и F. prausnitzii питаются клетчаткой и производят бутират, который обучает Tregs. Это правда — для здорового кишечника.
Но у тебя кишечник не здоровый. Твой микробиом уже уничтожен — антибиотиками, стрессом, годами воспаления. Clostridia и F. prausnitzii — убиты. Их ниши заняли патогены: E. coli, Klebsiella, Enterococcus, гистамин-продуцирующие бактерии.
И вот что происходит, когда ты ешь «полезную клетчатку»: ты кормишь не учителей — ты кормишь оккупантов. Патогенная флора ферментирует клетчатку → больше гистамина, больше ЛПС, больше D-лактата, больше провоспалительных сигналов. Иммунитет взрывается ещё сильнее. Антенна бартонеллы: «Хаос! Действуем!»
Карнивор убирает клетчатку — и лишает патогенную флору субстрата. Мясо, рыба, яйца перевариваются в верхнем отделе ЖКТ — почти полностью. До толстой кишки (где живёт микробиом) почти ничего не доходит. Вот почему на карниворе часто исчезает стул — потому что кишечные бактерии не получают еды. Не ты перестал ходить в туалет — бактерии перестали ферментировать.
А бутират? Ты подаёшь его напрямую — трибутирином. Обходишь разрушенный микробиом. Клетки кишечника получают топливо. Tregs получают сигнал. Но патогенная флора — не получает ничего.
Это не «отказ от здорового питания». Это тактическое голодание микробиома — пока учителя мертвы, а классы заняты хулиганами, нет смысла заносить в школу еду. Она достанется не тем.
Когда барьер восстановится, когда бифидо и Clostridia вернутся (через бифидо-клизмы, FMT, время) — тогда клетчатка снова станет полезной. Но не сейчас.
Когда ты скажешь врачу, что ешь только мясо — он решит, что ты сошёл с ума. Давай разберём каждое возражение.
«Без витамина С ты заработаешь цингу»
Цинга развивается при почти нулевом потреблении витамина С в течение 1–3 месяцев (менее 10 мг/день). Свежее мясо содержит витамин С: печень — 27 мг/100 г, куриная печень — до 36 мг. Но главное — на низкоуглеводной диете тебе нужно значительно меньше витамина С. Глюкоза и аскорбиновая кислота конкурируют за один и тот же транспортёр GLUT1 (Rumsey et al., Journal of Biological Chemistry, 1997). Когда углеводов мало — глюкоза не мешает витамину С попадать в клетки. Плюс бета-гидроксибутират (кетоновое тело) сам по себе антиоксидант — снижает окислительный стресс, который витамин С обычно гасит.
Стефанссон прожил год на чистом мясе под наблюдением врачей Гарварда, Корнелла и Хопкинса — никакой цинги (Lieb, JAMA, 1929). Инуиты жили так поколениями.
«Без клетчатки кишечник остановится»
63 пациента с хроническим запором перешли на диету без клетчатки. Результат: 100% решили проблему с запором, вздутием и натуживанием. Вернули клетчатку — симптомы вернулись.
На карниворе стул становится реже не потому что ты «застрял» — а потому что мясо усваивается на 97% в тонком кишечнике. До толстой кишки почти ничего не доходит. Мало отходов — мало стула. Это не запор. Это эффективное пищеварение. Плюс повышенная продукция желчных кислот на высокожировой диете оказывает естественный прокинетический эффект.
«Красное мясо вызывает рак»
ВОЗ/МАИР классифицировали переработанное мясо как канцероген Группы 1, красное мясо — Группы 2А. Звучит страшно. Давай посмотрим на цифры.
Абсолютный риск: с 5% до 6% — один процентный пункт. И это для переработанного мяса (сосиски, колбаса, бекон с нитритами). Не для свежей говядины. Группа 1 означает «достаточно доказательств» — не «равный риск». Табак (тоже Группа 1) увеличивает риск рака лёгких на 2000%. Сосиски — на 18%. Они в одной категории достоверности, не риска.
Международная группа учёных проверила все исследования про красное мясо: доказательства связи с раком и болезнями сердца оказались низкой или очень низкой достоверности. Все данные — из наблюдений, не экспериментов. И все загрязнены одной ошибкой: в западных странах те, кто ест больше мяса, также больше курят, пьют, едят фастфуд и меньше двигаются. Что из этого вредит — непонятно.
«Холестерин взлетит»
Пищевой холестерин минимально влияет на холестерин в крови у большинства людей. Печень регулирует собственное производство в ответ на потребление. Диетологические рекомендации США 2015–2020 убрали верхнюю границу потребления холестерина, признав его «не нутриентом, вызывающим опасения».
Важнее: какой у тебя LDL? Большие лёгкие частицы (паттерн А) — относительно безопасны. Мелкие плотные (паттерн В) — провоспалительные. Высокоуглеводные диеты сдвигают LDL к паттерну В. Высокожировые — к паттерну А (Krauss, JAMA, American Journal of Clinical Nutrition, с 1988 г.). На карниворе у большинства снижаются триглицериды, CRP (С-реактивный белок) и инсулин — более надёжные маркёры кардиориска, чем общий LDL.
«Убьёшь почки белком»
Три разных исследовательских группы независимо друг от друга искали вред от высокобелковой диеты для почек. Не нашли ничего. Даже при 4.4 г белка на кг веса в день в течение года — функция почек в норме. Один из экспериментов длился год на чистом мясе. Почки — в порядке.
Ограничение белка показано при уже существующей болезни почек. Экстраполяция на здоровых людей — логическая ошибка.
Это не теория. Множество народов на протяжении поколений питались почти исключительно животной пищей — и были здоровы.
Инуиты (эскимосы). Тюлень, морж, кит (включая жир — мактак), карибу, арктический голец. Растительная пища — почти ноль (немного ягод летом). Bang & Dyerberg (American Journal of Clinical Nutrition, 1980) изучали гренландских инуитов: при огромном потреблении жира — низкий холестерин, низкие триглицериды, практически нулевая ишемическая болезнь сердца. Уэстон Прайс в 1930-х обнаружил у традиционных инуитов кариес на 0.09% зубов. У «модернизированных» инуитов на западной диете — 13% и выше.
Масаи (Восточная Африка). Сырая кровь коров, ферментированное молоко, мясо. Воины-мораны (15–30 лет) ели почти исключительно кровь и молоко. Mann et al. (Journal of Atherosclerosis Research, 1964): 400 мужчин-масаи — низкий холестерин (135 мг/дл в среднем), практически нулевой атеросклероз, отличное кардиоздоровье. При потреблении 600–2000 мг холестерина в день.
Монгольские кочевники. «Красная пища» (мясо) зимой, «белая пища» (молоко, айраг, аарул) летом. Марко Поло описывал, как воины Чингисхана неделями жили на сушёном мясе и кумысе. Растительная пища исторически минимальна.
Равнинные индейцы (команчи, сиу, черноногие). Бизон — основа всего. Пеммикан: сушёное мясо, перетёртое с топлёным жиром — 50%+ калорий из жира. Органы (печень, сердце, мозг, костный мозг) ели сырыми прямо после охоты. Джордж Кэтлин, живший среди равнинных племён в 1830-х, описывал их физическое развитие и здоровье зубов как исключительные.
Ненцы и чукчи (Российская Арктика). Оленеводы. Оленина (сырая, мороженая — строганина, варёная, вяленая), оленья кровь, рыба. Советские исследования традиционных ненецких общин фиксировали значительно более низкие показатели сердечно-сосудистых заболеваний по сравнению с оседлым русским населением.
Стефанссон — Белльвю-эксперимент (1928–1929). Вильхьялмур Стефанссон, канадский исследователь Арктики, годами живший с инуитами, вернулся в Нью-Йорк и утверждал, что прекрасно себя чувствует на чистом мясе. Врачи не поверили. Тогда он и его коллега Карстен Андерсен провели год на мясной диете под строгим медицинским наблюдением в больнице Белльвю — под контролем врачей из Корнелла, Гарварда и Хопкинса.
Результат: никакой цинги. Никаких проблем с почками. Нормальное давление. Стабильный вес. Нормальная работа кишечника. Хорошее самочувствие (Lieb, JAMA, 1929; McClellan & DuBois, Journal of Biological Chemistry, 1930). Единственный инцидент: когда Стефанссону дали постное мясо без жира — за несколько дней появились тошнота и диарея. Добавили жир — всё прошло. Это подтвердило опыт инуитов: ключ — жир, не только белок.
Не все готовы к карнивору. И не всем он нужен.
Кетогенная диета (менее 20–50 г углеводов в день, умеренный белок, высокий жир) делает многое из того, что делает карнивор: запускает кетоз, снижает инсулин, уменьшает субстрат для патогенной флоры, увеличивает продукцию желчных кислот.
Но кето допускает растительные продукты, которые могут быть проблемой:
Когда достаточно кето:
Когда нужен карнивор:
Фазовый подход:
Карнивор — не навсегда (хотя некоторые остаются). Это инструмент: вычистить, зажить, а потом — осторожно вернуть.
Правила реинтродукции:
Порядок возврата (от безопасного к рискованному):
Ступень 1 — обычно безопасно: яичные желтки (варёные), гхи (топлёное масло), костный бульон, животные жиры.
Ступень 2 — низкий риск: кабачок (термически обработанный), морковь (варёная), огурец (без кожуры и семян), авокадо, оливковое масло.
Ступень 3 — умеренный риск: ягоды (черника, ежевика), ферментированные молочные продукты (если переносишь), батат (печёный, без кожуры), тыква.
Ступень 4 — высокий риск (вводить последними): паслёновые (томаты, перец, картофель, баклажаны), зерновые (рис — наименее реактивен; пшеница — наиболее), бобовые, орехи и семена, сырые овощи и салаты.
Признаки непереносимости: вздутие, газы, боль в животе, мозговой туман, головная боль, усталость, боль в суставах, кожная сыпь, заложенность носа, тахикардия.
Цель — не остаться на карниворе навсегда, а построить персональную карту еды на зажившем кишечнике. И иметь «инструмент сброса»: если симптомы вернутся — знаешь, что можно вернуться к строгому карнивору на пару недель, чтобы успокоить систему.
Это кажущееся противоречие — одно из самых частых возражений. Sonnenburg et al. (2016) показали: мыши без клетчатки теряли две трети видов бактерий; в четвёртом поколении потеря стала необратимой. Горвитц (Desai et al., 2016) показал, что при дефиците клетчатки кишечные бактерии начинают поедать слизистый слой муцина — барьер разрушается изнутри.
Карнивор при этом показывает 89% улучшений у пациентов с аутоиммунными (Lennerz, 2021).
Как это совмещается? Просто — если понять фазовый контекст.
Исследования Sonnenburg — это долгосрочная перспектива, поколения. Они говорят о том, что хронически бесклетчатковая диета разрушает микробиом здорового человека. Это правда.
Для человека с уже разрушенным кишечником, СИБР и активным воспалением — ситуация другая. Полезные производители бутирата (Clostridia, F. prausnitzii) уже убиты антибиотиками. Их ниши заняты патогенами. «Кормить микробиом клетчаткой» в этом контексте = кормить патогенов.
Противоречия нет:
Карнивор — временная фаза, а не вечная диета. Это хирургия: убрать острое воспаление, создать условия для регенерации. Потом — реабилитация с постепенным возвратом разнообразия.
Вот где все ошибаются.
Ферментированные продукты — кефир, квашеная капуста, комбуча, мисо, кимчи — считаются «полезными для кишечника». И для здорового кишечника — да.
Для повреждённого — это бензин на огонь.
Ферментированные продукты содержат огромное количество гистамина. Процесс ферментации = процесс производства гистамина бактериями. Чем дольше ферментация — тем больше гистамина.
При проницаемом кишечнике весь этот гистамин попадает прямо в кровь. Плюс DAO уже не работает. Плюс тучные клетки уже активированы бартонеллой.
Результат: ты ешь «полезное» — и тебе хуже.
То же с выдержанными сырами, копчёностями, вином, пивом, соевым соусом. Всё, что прошло ферментацию — гистаминовая бомба.
Правило: пока кишечник проницаем — никакой ферментации. Как бы ни хвалили. Вернёшь, когда барьер восстановится.
А что с «нормальной» молочкой?
Йогурт — ферментированный. Мороженое — молоко плюс сахар. Сыр — ферментированный плюс выдержанный. Творог — кажется нейтральным. Молоко — кажется простым.
У молочных продуктов три проблемы, не одна.
Гистамин — у всего ферментированного (кефир, йогурт, сыр). Уже разобрали выше.
Казеин А1 — белок коровьего молока. При расщеплении образует бета-казоморфин-7 — опиоидный пептид, который повышает проницаемость кишечника и тормозит перистальтику. Это не аллергия — это прямое механическое действие на барьер. Именно поэтому у людей с хроническими воспалительными состояниями такая частая непереносимость молочного: не потому что они «чувствительны», а потому что казеин А1 буквально расклёпывает стенку кишечника.
Лактоза — молочный сахар. Если DAO разрушена и СИБР активен — лактоза не расщепляется в тонком кишечнике и доходит до патогенной флоры. Там она ферментируется: газ, воспаление, и снова гистамин. Та же петля, только запущена через другую дверь.
Итог: молочка — не один механизм вреда, а три одновременно. Именно поэтому люди с хроническим бартонеллёзом сообщают об улучшении при исключении молочки ещё до начала протокола. Тело просто перестаёт получать три удара сразу.
Ещё хуже.
«Пропей пробиотики» — стандартный совет. Логика: полезные бактерии восстановят микрофлору.
Реальность сложнее.
Исследование Weizmann Institute (Cell, 2018) показало противоположное: после курса антибиотиков группа, принимавшая стандартные пробиотики, восстанавливала собственную микрофлору значительно медленнее, чем группа без пробиотиков. Задержка восстановления длилась до шести месяцев. Группа без пробиотиков восстановилась за три недели.
Пробиотики оккупировали освобождённые ниши и мешали возвращению собственной флоры.
Плюс конкретная проблема с лактобациллами: при повреждённом кишечнике многие штаммы Lactobacillus производят D-лактат — вещество, токсичное для мозга. Атаксия, спутанность сознания, «мозговой туман». Те самые симптомы, которые ты списываешь на бартонеллу — могут быть от твоего «полезного» пробиотика.
А почвенные пробиотики? Bacillus subtilis, B. coagulans, споровые формулы — сами по себе неплохи. Они не производят D-лактат. Не оккупируют чужие ниши. Некоторые действительно подавляют патогенную флору.
Вот в этом и проблема.
Почвенные бактерии — антимикробные воины. Они попадают в кишечник и начинают массово убивать патогенную флору: E. coli, Klebsiella, Candida. Звучит прекрасно — на бумаге.
На практике: массовая гибель патогенов = массовый выброс ЛПС и эндотоксинов из разрушенных клеточных стенок. ЛПС-шторм. Иммунная система, которая и так на взводе, получает мощнейший сигнал тревоги. NF-κB взлетает. Воспаление усиливается многократно. Антенна бартонеллы улавливает хаос — «Пора действовать.»
Тебе говорят: «Это хёркс. Отмирание. Так и должно быть. Продолжай.»
Нет. Это ЛПС-шторм от убитых бактерий, и он может длиться неделями. Ты не лечишься — ты устраиваешь в кишечнике войну, а бартонелла смотрит на пожар и мигрирует.
Бифидобактерии — исключение. Они не производят D-лактат. Они не оккупируют чужие ниши. Они работают в толстом кишечнике, где и нужны.
Правило: никаких комплексных пробиотиков. Только чистые бифидобактерии. И лучше — напрямую (клизма), минуя повреждённый верхний отдел ЖКТ.
⚠️ Важное предупреждение о безопасности пробиотических клизм.
Клизма с пробиотиками — это не то же самое, что приём пробиотиков внутрь. Через ректальный путь бактерии попадают прямо в среду с высоким риском транслокации в кровь.
Я описал это в начале: после первой клизмы с бифидо — голова прояснилась, тревога отступила достаточно быстро. Для меня — в течение первого дня. У других — первые 2-3 дня. Механизм объясняет, почему эффект может быть относительно быстрым.
Толстая кишка — это место, где живут 70% иммунных клеток твоего тела (GALT — gut-associated lymphoid tissue). Когда ты вводишь бифидобактерии напрямую в толстую кишку, они немедленно начинают взаимодействовать с иммунными клетками слизистой. Бифидобактерии производят ацетат и другие метаболиты, которые через взаимодействие с Toll-like рецепторами и дендритными клетками стимулируют созревание регуляторных T-клеток (Tregs). Tregs — это дирижёры иммунного оркестра: они подавляют избыточные Th1/Th17 реакции и восстанавливают баланс без «выключения» иммунитета полностью.
(Почему не IL-10 напрямую: в главе 10 мы видели, что сама бартонелла использует путь BepD→STAT3→IL-10, чтобы подавить иммунный ответ и закрепиться в тканях. IL-10 — двусторонний инструмент: в избытке он не просто успокаивает воспаление, но и создаёт иммуносупрессивную среду, которой пользуется патоген. Поэтому бифидобактерии ценны не тем, что «поднимают IL-10», а тем, что восстанавливают Treg-контроль — более тонкий баланс, чем простое повышение одного цитокина.)
У младенцев без бифидобактерий — иммунная система сразу неправильная. Слишком активная. Слишком агрессивная. Нет тех, кто учит её не стрелять по своим. Бифидо — это первый учитель иммунитета. Нет учителя в начале жизни — иммунитет растёт без тормозов.
Вот почему эффект такой быстрый: ты буквально ставишь учителя прямо перед учениками. Минуя желудок (который убьёт большинство бактерий). Минуя тонкую кишку (где они не нужны). Прямо в толстую кишку — туда, где иммунные клетки ждут инструкций.
И вот почему FMT (трансплантация фекальной микробиоты) показывает такие результаты при воспалительных и неврологических состояниях: это одномоментная пересадка целого микробиома — все учителя разом. Tregs получают полный пакет сигналов: бутират + PSA + короткоцепочечные жирные кислоты → Foxp3 включается → воспаление затихает → ЛПС-поток снижается → нейровоспаление падает → антенна бартонеллы: «Тихо. Спим.»
Перлмуттер был прав: кишечник управляет мозгом. Но теперь мы знаем конкретный механизм — через обучение иммунитета, через Tregs, через бутират.
Прежде чем я написал эту книгу, был целый год, когда я надеялся, что ошибаюсь.
Я честно исследовал каждый антибиотический протокол, который появлялся в поиске по запросу «бартонелла протокол». Протокол Бухнера. Протокол Марти Росса. Комбинации антибиотиков. Травяные схемы. Я находил отзывы — немного, но находил — и цеплялся за них. Может быть, это только у меня эти схемы не работали? Может, я делал что-то не так?
Я составил сборную солянку из протоколов Бухнера и Росса. Ссылался на них. Рекомендовал попробовать — просто потому что нашёл хоть какие-то положительные отзывы, несмотря на то что лично у меня они не работали. Работало только одно: Голос Тела, ОМАД с карнивор-диетой и пробиотические клизмы.
А потом пришли данные.
Из 216 человек, которые попробовали протоколы Бухнера и Росса за год — улучшений достигли ноль. Ноль человек. Не «мало». Не «у некоторых частично». Ноль.
Люди искали волшебную таблетку. Что-то, что можно принять, не меняя ничего в жизни, — и вылечиться. Таблетку, которая уничтожит инфекцию. Почти никто не менял образ жизни. Ни диету. Ни спорт. Ни сон. Ничего. Только искали следующий антибиотик, следующую траву, следующего врача, который наконец даст ту самую схему. Большинство из них до этого прошли самые тяжёлые курсы антибиотиков — цефтриаксон, рифампицин, комбинированные схемы. Не помогло. Потом попробовали травы по Бухнеру. Не помогло.
Я не мог поверить. Врачи и травники написали книги. Тысячи исследований. Люди с репутацией и десятилетиями клинического опыта. И они ошибались в корне.
Ни один из них не фокусировался на причине. Ни один не отвечал на вопрос, который я задаю в каждой главе: почему 51% токийских доноров крови бессимптомны? Почему 65% ветеринаров? Если бартонелла — враг, которого нужно убить, то почему миллионы людей живут с ней без единого симптома?
Потому что дело не в бактерии. Дело в среде. В иммунитете. В кишечнике. В воспалении. В антенне.
И вот тогда я понял: протокол для хроника — это не «чем убить». Это «как успокоить».
Стандартный подход: убей патогены → засели полезное → восстанови. Логика здорового человека.
Для тебя — человека с хронически разрушенным кишечником и микробиомом, с иммунитетом в постоянном взвинченном состоянии — это катастрофа. Каждая попытка «быстро почистить» = новый ЛПС-шторм, новая активация, новый сигнал для бартонеллы.
Вот что делают «стандартные» подходы:
Каждый из этих подходов создан для человека со здоровым иммунитетом. Для тебя — это бензин в огонь.
Наш подход — противоположный: не воевать, а успокоить. Не чистить, а закрыть от сигналов. Не добавлять, а убрать раздражители. Каждая стратегия в этом протоколе отобрана по одному критерию: она не активирует иммунитет — она его успокаивает.
Не бактерии. Не ферментированные продукты. Не «разнообразие».
Отдых и стройматериалы.
Кишечнику нужно:
Не добавлять. Убрать и дать восстановиться.
⚠️ Но всё это бессмысленно без одного условия: кортизол.
Ты можешь пить бутират, НАГ, коллаген, цинк. Можешь убрать глютен и алкоголь. Можешь делать ОМАД. Можешь даже делать бифидо-клизмы каждый день. И кишечник не восстановится.
Потому что хронический кортизол напрямую увеличивает проницаемость кишечника. Это не побочный эффект — это прямой механизм. Кортизол разрушает tight junctions — те самые плотные соединения между клетками, которые ты пытаешься восстановить. Ты чинишь лодку, а кортизол сверлит в ней новые дыры. Каждый день. Каждую ночь без сна. Каждую панику. Каждое «я болею, мне не станет лучше».
Прежде чем я написал этот протокол, я целый год пытался вылечить кишечник добавками. Бутират, колострум, цинк, смекта — всё по списку. И ничего не работало. Знаешь почему? Потому что я не спал, боялся каждого симптома и кормил тело кортизолом 24/7. Я латал дыры, которые мой собственный страх пробивал заново каждое утро.
Кишечник начал восстанавливаться только когда я закрыл кортизол. Сон. Дефузия от мыслей о болезни. Физическая активность. И только потом добавки начали работать.
Хронический кортизол хуже антибиотиков. Антибиотик убивает флору разово — за курс. Кортизол разрушает барьер непрерывно — 24 часа в сутки, 7 дней в неделю, месяцы и годы. Антибиотик можно отменить. Кортизол от страха болезни — нет. Он самоподдерживается: страх → кортизол → дырявый кишечник → ЛПС → воспаление → новые симптомы → больше страха → больше кортизола.
Глава 31 объясняет этот механизм подробно. Но запомни сейчас: без закрытия кортизола лечить кишечник бессмысленно. Это как тушить пожар, стоя в бензине.
Это не метафора. Это физиология.
Когда тело в режиме «тигр за углом» — оно не тратит ресурсы на ремонт. Зачем чинить кишечник, если тебя сейчас съедят? Организм перенаправляет всё — кровоток, кислород, энергию — в мышцы, сердце, лёгкие. Системы, нужные для побега.
Регенерация клеток кишечника — первая жертва. Эпителий кишечника обновляется каждые 3-5 дней. Это самая быстро обновляемая ткань в теле. Но при хроническом кортизоле эта регенерация подавлена. Клетки делятся медленнее. Муцин вырабатывается хуже. Tight junctions восстанавливаются с задержкой. Ты пьёшь бутират и НАГ, а тело говорит: «Потом. Сейчас мы убегаем от тигра.»
Вот в чём трагедия: твой тигр — это сама болезнь.
Ты болеешь 3 года. Или 5. Или 10. Каждый день ты думаешь о симптомах. Читаешь форумы. Ищешь новые диагнозы. Сравниваешь свои анализы. Каждое покалывание — «это бартонелла?». Каждая головная боль — «это нейробартонеллёз?». Каждая тревога — «мне хуже?».
Для коры головного мозга эти мысли — абстракция. Но для гипоталамуса, для надпочечников, для оси HPA — это тигр. Настоящий. Каждый раз. Многолетняя болезнь, о которой ты думаешь каждый день, — это тигр, который живёт с тобой в квартире. Ты не убегаешь от него — ты с ним спишь, ешь, работаешь. И кортизол течёт. Непрерывно.
Чтобы понять, насколько мощно мысль меняет биохимию тела, вот пример.
Мужчина смотрит порно. На экране — пиксели. Света и тени. Ничего физического не происходит. Никто его не касается. Но тело реагирует мгновенно: кровь приливает к гениталиям, гормоны выбрасываются, сердцебиение учащается, дыхание меняется. Чисто психологический раздражитель — а тело отвечает полной биохимической программой.
Женщины знают аналог: прочитала романтическую сцену в книге — и тело откликнулось. Покраснение, тепло, сердцебиение. От слов на бумаге.
А теперь представь, что эта стимуляция длится не минуты — а годы.
Приапизм — это эрекция, которая не проходит часами. Это медицинская экстренная ситуация. Ткани не получают нормального кровоснабжения. Результат — некроз. Ткань умирает.
Вот что происходит с твоим телом, когда ты годами сидишь в «порнокинотеатре болезни». Каждый день — мысли о симптомах. Каждый день — форумы, анализы, тесты, страхи. Каждый день тело получает сигнал: опасность, опасность, опасность. Кортизол не опускается. Мышцы напряжены. Кишечник закрыт на ремонт, который никогда не начинается. Сосуды сжаты. Ткани недополучают питание.
Годы в таком режиме — это не «стресс». Это функциональный некроз. Медленная гибель тканей от постоянного напряжения, которое ты создаёшь собственными мыслями о болезни.
Тебе нужно выйти из этого кинотеатра.
Не «перестать болеть» — ты не можешь это контролировать. А перестать думать о болезни как о тигре. Перестать ежедневно читать форумы. Перестать каждое утро проверять: «как я сегодня? лучше или хуже?». Перестать отождествляться с диагнозом.
Тело — это третье лицо. «Тело чувствует тяжесть» — не «я болею». Эта разница звучит мелкой. Но для гипоталамуса она огромна. «Я болею» = тигр. «Тело чувствует тяжесть» = наблюдение. Первое запускает кортизол. Второе — нет.
Вот почему Главы 34-35 о разотождествлении и практике «Голоса Тела» — не приложение к протоколу. Это основа. Пока ты не вышел из порнокинотеатра болезни — кишечник, добавки, диета, сон — всё работает вполсилы. Или не работает вообще.
⚠️ Важно: L-глютамин — НЕ при бартонелле. Глютамин — самая популярная добавка для «восстановления кишечника». Топливо для энтероцитов. Логично.
Но бартонелла не использует глюкозу. Её основной источник энергии — аминокислоты, и прежде всего глутамат, который она получает из глютамина (Riess et al., Applied and Environmental Microbiology, 2004). Глютамин → глутамат → альфа-кетоглутарат → цикл Кребса. Это её бензин.
Более того: у другого внутриклеточного патогена — листерии — L-глютамин работает как переключатель вирулентности: когда концентрация глютамина внутри клетки превышает порог, бактерия активирует гены агрессии (Fritsch et al., PLOS Pathogens, 2017). Авторы отмечают, что этот механизм может быть общим для многих внутриклеточных инфекций.
Ты пьёшь 5-10 граммов глютамина в день «для кишечника» — и одновременно кормишь бактерию её любимой едой. Используй вместо этого коллагеновые пептиды, цинк карнозин, бутират — они восстанавливают кишечник, не подкармливая патоген.
Кофе — любимый напиток. «Я не могу без кофе».
Вот что кофеин делает с точки зрения антенны бактерии:
Утро → кофе → кортизол → воспаление кишечника → антенна ловит сигнал тревоги.
Повторять ежедневно. Годами.
Алкоголь — худшее, что можно сделать при хронической инфекции.
Бокал вина «для расслабления» → повреждение кишечника → воспалительный каскад → антенна бактерии: действуем!
Бурраскано — автор самого известного протокола лечения клещевых инфекций — писал, что за всю практику не видел ни одного пациента, который вышел бы в ремиссию, не отказавшись от алкоголя полностью (Burrascano, 16th edition, 2008). Не «сократив». Не «умеренно». Ноль.
Никакого «умеренного употребления» при хронической инфекции.
«Ешь часто и понемногу» — стандартный совет.
При хронической инфекции это ошибка:
ОМАД или 16:8 — позволяет MMC работать, инсулину снижаться, аутофагии запускаться. Меньше воспалительных сигналов — тише антенна.
Популярная добавка для «здоровья сосудов». NO-бустер. Бюхнер (Buchner) включает L-аргинин в протокол восстановления эндотелия — потому что он субстрат для eNOS (эндотелиальной NO-синтазы), которая производит оксид азота, расслабляющий сосуды.
Но есть критическая оговорка: это работает при здоровом или восстановленном эндотелии. При воспалённом эндотелии — как у большинства пациентов с бартонеллёзом — картина другая. Воспалённый эндотелий перегружен iNOS (индуцируемой NO-синтазой): она производит избыточный оксид азота → пероксинитрит → оксидативный стресс → ещё большее воспаление.
Вторая проблема: бартонелла использует аргинин для роста. Бактерия имеет транспортёры аргинина. Захватывает его. Использует для синтеза белков и энергии. Добавка L-аргинина при активном воспалении — подкормка для патогена.
Вывод: L-аргинин может быть полезен на этапе восстановления (стихание воспаления, стабилизация среды). Но принимать его в разгар активной инфекции с воспалённым эндотелием — значит лить масло в огонь. То же касается высокоаргининовых продуктов в больших количествах: орехи, семена, шоколад.
Есть ещё несколько факторов, которые держат среду тела в хроническом воспалении — и о которых молчат даже продвинутые LLMD.
Плесень и микотоксины — ложный диагноз, настоящая проблема.
Я столкнулся с этим лично. Таиланд, сезон дождей: влажность под 90%, всё вокруг цветёт, стены в невидимых спорах. Резкое ухудшение — и я начал искать причину. Потом другой сезон, другая крайность: север Таиланда, март, горят леса. Смог такой, что видимость — метров двести. И снова обострение — то же самое. Другой триггер, тот же ответ тела.
Когда начал изучать тему, наткнулся на паттерн, который не мог проигнорировать: люди, которые хуже всего переносят плесень и смог, — это те же самые группы, что хуже всего переносят лайм и бартонеллу. Преимущественно женщины. Преимущественно с уже нарушенным кишечным барьером. Преимущественно с хроническим воспалением фонового уровня.
Это не совпадение. Это один и тот же механизм.
Вот история, которую ты наверняка встречал в пациентских сообществах. Человек годами лечится от «хронического Лайма» — безрезультатно. Потом находит врача, который говорит: «Это не Лайм. У тебя CIRS — синдром хронического воспалительного ответа от плесени». Назначает холестирамин. И — улучшение. Пациент думает: значит, это была плесень, не бактерия.
Стоп. Разберём механизм.
CIRS (Chronic Inflammatory Response Syndrome) — концепция, разработанная доктором Ричи Шумейкером (Ritchie Shoemaker). Его теория: примерно 24% людей носят определённые гаплотипы HLA-DR (в первую очередь 17-2-52B и 4-3-53) — иммунные «ключи», которые не распознают молекулярные паттерны плесневых токсинов и не выводят их из организма нормально. Вместо элиминации — рециркуляция и неотключаемый воспалительный каскад. Токсины плесени (охратоксин А, трихотецены, афлатоксин) — главный обвиняемый в теории Шумейкера. Лечение по Шумейкеру: холестирамин для связывания биотоксинов в кишечнике.
Ключевой маркер: у более 95% CIRS-пациентов снижен MSH (меланоцит-стимулирующий гормон) — нейропептид, который регулирует воспаление и болевую чувствительность. Низкий MSH → постоянная боль, нарушение сна, иммунная гиперактивность. Это не теория — это лабораторно подтверждаемый биомаркер CIRS.
Но вот вопрос: почему холестирамин помогает? И почему — даже там, где никакой плесени нет?
Потому что холестирамин перехватывает ЛПС — эндотоксин грамотрицательных бактерий кишечника (E. coli, Klebsiella и других). Тот самый, о котором мы говорим всю книгу. Здесь важно понять один нюанс, о котором не пишут в популярных источниках: сама бартонелла не производит классический ЛПС. Её поверхностная молекула — это LOS (липоолигосахарид), структурно совсем другая. Более того — она является антагонистом TLR4, то есть буквально блокирует рецептор, который должен её распознать. Это один из главных механизмов иммунного камуфляжа бартонеллы.
Это означает: сигнал, который гоняет антенну BatR/BatS — приходит не от самой бартонеллы, а от ЛПС дырявого кишечника. E. coli и другие грамотрицательные бактерии нормально живут в кишечнике — но когда барьер нарушен, их ЛПС просачивается в кровь. Именно этот «чужой» эндотоксин звонит антенне бактерии и говорит: «среда горит, просыпайся».
Когда холестирамин блокирует этот поток ЛПС — антенна замолчала, среда охладела, пациент улучшился. Он не вылечил «плесень». Он случайно заблокировал главный сигнал бартонеллы.
Это объясняет две загадки:
Загадка первая: почему LLMD-протоколы с холестирамином работают даже там, где нет плесени. Потому что холестирамин — широкополосный сорбент ЛПС в просвете кишечника. Плесень здесь вторична. Главное — блокада ЛПС-сигнала.
Загадка вторая: почему хроническими «CIRS/плесень»-пациентами оказываются преимущественно женщины среднего возраста. Посмотри на данные: 75-80% пациентов с диагнозом «хронический Лайм» или «CIRS» — женщины, большинство старше 40. Случайность? Нет — три фактора:
Производства и загрязнённая среда. Ещё одна группа риска — люди, работающие в условиях постоянного воздействия: строительство (пыль, споры, тяжёлые металлы), сельское хозяйство (микотоксины из зерна, пестициды), химические и нефтехимические производства (летучие органические соединения), больницы (постоянный контакт с патогенами), офисы в зданиях с протечками (скрытая плесень в вентиляции — самый недооценённый триггер). Все эти факторы работают одинаково: хроническая нагрузка на кишечный барьер → дырявый кишечник → ЛПС кишечных бактерий → антенна не умолкает. Среда тела не может успокоиться, пока вокруг тебя продолжает гореть.
Практический вывод: бороться с плесенью — правильно. Но это бессмысленно, пока не закрыт кишечник.
Плесень, смог, микотоксины из горящих лесов — всё это внешние триггеры. Но кишечный барьер — это то, что решает, попадут ли их токсины в кровь или нет. У человека с целым барьером та же плесень даёт лёгкий насморк. У человека с дырявым кишечником — вспышку системного воспаления, которую врачи называют CIRS.
Устранение источника — обязательно. Уйди из заплесневелого помещения. Уедь из города в дни смога. Но когда я убрал эти факторы — лучше стало, но не кардинально. По-настоящему помог только протокол: когда закрылся кишечник, следующий сезон дождей и следующий март с дымом я пережил без единого серьёзного обострения.
Если тебе поставили CIRS или «синдром плесени» — не исключай бартонеллу. Если ты уходишь от источника, но лучше не становится — причина в кишечном барьере. Механизмы идентичны. Триггеры накладываются. Лечение одно: ЛПС вниз, кортизол вниз.
Тяжёлые металлы. Ртуть (зубные амальгамы, крупная рыба), свинец (старые трубы, краска), алюминий (дезодоранты, антациды). Тяжёлые металлы — хронические провокаторы воспаления: активируют NF-κB, повреждают митохондрии, разрушают кишечный барьер. Ртуть из амальгам — это ежедневная микродоза, которая годами поддерживает фоновое воспаление. Среда тела не может успокоиться, пока в ней тлеют тяжёлые металлы.
Зубные инфекции. Корневые каналы, периодонтит, скрытые абсцессы. Бактерии из ротовой полости попадают в кровоток при каждой чистке зубов — это нормально. Но если есть хронический очаг инфекции (мёртвый зуб с каналом, воспалённые дёсны) — это постоянный поток бактерий и токсинов в кровь. Прямо в эндотелий — туда, где живёт бартонелла. Хроническое воспаление дёсен → ЛПС грамотрицательных бактерий в кровь → NF-κB → антенна не затыкается.
Апноэ сна. BatR/BatS читает уровень кислорода. При обструктивном апноэ сна кислород падает десятки раз за ночь — каждый раз это микросигнал «гипоксия» прямо в антенну бактерии. Плюс каждый эпизод апноэ — это микропробуждение → выброс кортизола. Двойной удар: гипоксия + кортизол. Каждую ночь. Если храпишь и просыпаешься уставшим — проверься.
Иерсиниоз — недооценённый хронический разрушитель кишечника. Если у тебя есть подозрение на лайм или бартонеллу, прежде всего стоит понять состояние микробиома. И здесь — отдельный разговор.
Yersinia enterocolitica и Y. pseudotuberculosis — бактерии, которые попадают в организм через пищу (недожаренное мясо, немытые овощи, вода). Острое отравление проходит. Хронический иерсиниоз — нет.
Что делает иерсиния в хронической форме:
Связь с бартонеллой прямая: хронический иерсиниоз → постоянный ЛПС-поток → антенна BatR/BatS никогда не затихает.
Проблема с лечением: хроническая иерсиниоз плохо поддаётся стандартным антибиотикам. Эффективны фторхинолоны (ципрофлоксацин, офлоксацин) — но именно фторхинолоны в контексте бартонеллы не бактерицидны внутри эритроцита и могут увеличить количество персистеров. Замкнутый круг.
Практический вывод: если кишечник не восстанавливается несмотря на протокол — сдай анализ на антитела к иерсинии (IgG/IgA). Особенно если в прошлом были пищевые отравления с диареей, которые «прошли», но здоровье после них изменилось.
Трюм ты теперь видишь. ЛПС, гистамин, дисбиоз, триггеры — это Сигнал 1. Но у антенны два входа. Второй — с мостика.
Напоминание. В Блоке I мы разобрали первый источник сигнала для бактерии: ЛПС из кишечника → NF-κB → воспаление → антенна BatR/BatS читает «среда нестабильна». Это трюм корабля. Теперь — второй источник: кортизол. Это мостик. Оба сигнала ведут к одному результату. Оба нужно закрыть.
Кортизол — гормон стресса. «Fight or flight».
При остром стрессе — полезен. Мобилизует ресурсы.
При хроническом стрессе — катастрофа.
Представь ситуацию: на тебя бежит тигр.
Кортизол — правильная реакция. Мышцы наполняются кровью. Зрение обостряется. Болевой порог вырастает. Пищеварение и иммунный ответ — выключены: это не приоритет, когда нужно бежать. Всё это — разумная физиология.
Тигр либо убивает тебя, либо нет. В обоих случаях — через минуты кортизол возвращается к норме.
Проблема в том, что твоя нервная система не отличает тигра от:
Для лимбической системы это одно и то же. Сигнал опасности — выброс кортизола. Каждый день. Каждый час. Годами.
Только тигра нет. Тигр — это болезнь. И пока ты воспринимаешь болезнь как угрозу (а не как процесс, которым можно управлять) — ось HPA не успокаивается. Кортизол остаётся высоким. А высокий кортизол — это воспалённая среда. А воспалённая среда — это активная бартонелла.
Кортизол от болезни поддерживает болезнь. Это не метафора. Это физиология.
Здесь есть важный момент, который почти никогда не обсуждается.
Кортизол блокирует синтез коллагена. Это известный механизм. Именно поэтому при длительном приёме кортикостероидов кожа истончается, стрии появляются, раны заживают медленнее.
Но вот что это означает для тебя: при хроническом стрессе твоё тело буквально теряет способность восстанавливать повреждённые ткани. Эндотелий, кишечный барьер, суставы, слизистые — всё это требует непрерывного обновления. Клетки гибнут каждые несколько суток, им нужна замена. Кортизол говорит телу: стройматериалы — на войну, не на ремонт.
Результат: ты принимаешь добавки для кишечника, пьёшь коллаген — а кишечник не восстанавливается. Потому что кортизол блокирует строительство. Не хватает питательных веществ — не хватает спокойной среды для строительства.
Стресс не выключает иммунитет — он перенаправляет огонь. Кортизол сдвигает баланс: Th1 (клеточный контроль за внутриклеточными патогенами) подавлен, но Th2 и аутоиммунное воспаление — на максимуме. Иммунитет не спит — он стреляет не туда. Вот что происходит конкретно:
Антенна бактерии улавливает: иммунный среда нестабильна. Можно действовать.
Хронический стресс → хронический кортизол → активация инфекции → больше симптомов → больше стресса.
Порочный круг.
Когда говорим о «стрессе», думают в первую очередь о кортизоле. Но это лишь одна молекула из многих, которые среда тела получает при хронической перегрузке.
Адреналин и норадреналин (катехоламины) — первичный ответ на угрозу. Они повышают провоспалительный цитокин IL-6, который напрямую активирует NF-κB — тот самый ядерный транскрипционный фактор, который бартонелла эксплуатирует для блокады апоптоза (помнишь Главу 9?). IL-6 также стимулирует выработку острофазовых белков в печени — хроническое фоновое воспаление, которое антенна считывает непрерывно.
IL-6 при хроническом стрессе создаёт порочный круг: стресс → IL-6 ↑ → NF-κB → хроническое воспаление → антенна «видит» среду в огне → бартонелла активируется → симптомы → больше стресса.
Пример, который удивляет. Один из мощнейших хронических источников дофаминово-стрессовой дисрегуляции в современном мире — порнография. Не потому что «плохо» морально, а потому что биохимически: регулярное использование формирует гиперстимуляцию дофаминового пути → дофаминовая дисрегуляция → ось HPA (гипоталамус-гипофиз-надпочечники) реагирует повышением кортизола и норадреналина в состоянии покоя → хронически повышенный IL-6 → среда тела в постоянном фоновом воспалении. Это не моральный аргумент — это нейрохимия. Любой источник хронической дофаминовой гиперстимуляции (соцсети, игры, новости в режиме 24/7) создаёт тот же профиль: дисрегуляция → катехоламины → IL-6 → воспаление.
Управление стрессом — это не «медитируй и расслабляйся». Это управление конкретными нейрохимическими каскадами: кортизол, адреналин, норадреналин, IL-6. Каждый из них — вход в антенну бактерии.
Это не метафора. Кортизол разрушает координацию иммунной системы.
Вот что он делает. Кортизол убивает регуляторные клетки — NK-клетки, Tregs, Th1-лимфоциты. Это не «солдаты на передовой». Это диспетчеры, координаторы, тормоза. Без них иммунная армия не слабеет — она теряет управление. Стреляет по своим. Воспаляет то, что не нужно. Пропускает то, что нужно.
Результат хронического кортизола — не «ослабленный иммунитет». Результат — иммунный хаос. Th2 растёт (аллергии, аутоиммунность), а Th1 подавлен (координированный контроль потерян). Общее воспаление усиливается — но оно бьёт не по бактерии, а по собственным тканям.
И бактерия это чувствует. Не абстрактно — конкретно: воспалительные маркеры растут, среда накаляется. Молекулярные «уши» считывают: пожар. Среда горит. Пора бежать.
В Главе 3 ты узнал, как бартонелла вошла в медицину — через ВИЧ. У пациентов со СПИДом она вызывала бациллярный ангиоматоз, пелиоз печени, смерть. У остальных — «безобидная кошачья царапина».
Почему такая разница? При ВИЧ иммунная система буквально разрушена — CD4 падают до нуля. Это дефицит. Настоящий.
Но вот в чём ловушка: десятилетиями считалось, что тяжёлые формы бартонеллёза — проблема только иммунодефицитных (ВИЧ, трансплантация, химиотерапия). У «здоровых» бартонелла «не опасна».
А теперь перечитай предыдущую секцию.
Хронический кортизол не уничтожает иммунитет. Он ломает его координацию. Th1-контроль подавлен — но Th2 растёт. Клетки есть, CD4 «в норме» — но вместо слаженной работы иммунная система стреляет по всему подряд. Аллергии, аутоиммунность, хроническое воспаление. Для бактерии это не тишина — это шторм. Именно то, что считывает антенна.
Это не дефицит. Это хаос. И для бактерии хаос опаснее дефицита.
При ВИЧ иммунитет молчит — бактерия размножается в тишине. При хроническом стрессе иммунитет кричит — воспаление на максимуме, среда горит, антенна орёт «БЕГИ!» И бактерия бежит — в новые ткани, в новые органы, в кровоток.
Вот почему бартонелла вызывает тяжёлые хронические формы у людей без ВИЧ, без трансплантации, без химиотерапии. У людей с «нормальными анализами». У людей с хроническим стрессом и дырявым кишечником.
Кортизол ломает координацию иммунитета сверху. А снизу — повреждённый кишечник льёт ЛПС в кровь, активируя NF-κB и хроническое системное воспаление. Два удара — не по силе иммунитета, а по его точности. Иммунная система работает на полную мощность — но бьёт мимо. Воспаление без мишени. Цитокины без координации. Шум, в котором бактерия чувствует себя как дома.
У большинства современных людей кишечная проницаемость повышена — переработанная еда, антибиотики, стресс, алкоголь. ЛПС течёт в кровь постоянно. Среда горит 24/7.
Вот что делает хронический стресс с точки зрения бартонеллы.
Кортизол — это сигнал: хозяин в опасности. Хозяин может погибнуть.
Для внутриклеточного паразита гибель хозяина — смерть. Поэтому высокий кортизол запускает программу эвакуации. Не «спи и жди». А «мигрируй, размножайся, ищи выход».
Она бежит с тонущего корабля.
Миграция в новые ткани. Активация размножения. Повышение вирулентности. Всё для одной цели: попасть в кровоток, чтобы переносчик (блоха, клещ) мог забрать её к новому хозяину.
Твой хронический стресс — не абстрактно «влияет на иммунитет». Он меняет конкретные параметры: цитокиновый профиль, уровень ЛПС, pH тканей. Среда горит. И бактерия считывает: «Этот корабль тонет! Беги!»
И она бежит. Не от тебя — из тебя. В новые ткани. В новые органы. В кровоток.
Вот почему каждый стрессовый период заканчивается новыми симптомами в новых местах.
Одна ночь без нормального сна повышает кортизол на 37-45% (Leproult & Van Cauter, Sleep, 1997). Одна ночь. Без хронического стресса, без болезни, без антибиотиков.
Теперь представь: месяцы, когда ты не спишь нормально из-за болей, тревоги, ночных обострений.
Что происходит с телом при хроническом недосыпе:
Хронический недосып (менее 6 часов) — это одновременно:
Бартонелла просыпается.
Не потому что ты съел что-то не то. Не потому что принял не тот антибиотик. Потому что ты не спал.
Сон — это не роскошь. Сон — это иммунная терапия. 7-8 часов в темноте — это не рекомендация из соображений комфорта. Это физиологический минимум, при котором тело способно удерживать инфекцию под контролем.
Если ты не спишь — никакой протокол не сработает полностью. Потому что ночью разрушается то, что ты строил днём.
Вот цифра, которая объясняет многое.
При остром Лайме женщин — 47%. При хроническом — уже 72% (Johns Hopkins Lyme Disease Research Center, PMC, 2023). Не потому что женщины «слабее» или «терпят меньше». Потому что у них другая биохимия — и, прямо говоря, более сильный иммунитет.
Это звучит парадоксально: сильнее иммунитет — больше болеешь? Да. Потому что проблема не в слабости — а в гиперактивности. Женский иммунитет эволюционно настроен реагировать острее — это защита плода: тело должно мгновенно распознать любую угрозу. Более быстрый и интенсивный воспалительный ответ — это преимущество. Но при хронической инфекции, которую невозможно «добить» — это ловушка. Иммунитет бьёт сильнее, не попадая в цель, и сам становится источником разрушения.
Эстроген — двояк. В высоких концентрациях он поддерживает иммунитет. Но при колебаниях — менструальный цикл, беременность, менопауза — создаёт волны воспаления — антенна считывает каждую как сигнал нестабильности. Помнишь, мы говорили про обострения в привязке к циклу? Вот почему: антенна бактерии считывает не абстрактный «гормональный фон», а конкретное падение цитокинов в лютеиновую фазу.
Прогестерон — противовоспалительный. Его ежемесячные колебания = периодическое «снятие контроля». Каждый цикл — маленькое окно для бактерии.
Менопауза — тройной удар. Эстроген, прогестерон и тестостерон падают одновременно. Иммунитет теряет тормоза — воспаление растёт без координации. Антенна фиксирует: среда штормит. Воспаление без контроля. Пора мигрировать. Вот почему у женщин 45+ симптомы часто резко ухудшаются — и никто не связывает это с инфекцией.
Диагностический лаг. Женщинам чаще пишут «ВСД», «тревожность», «психосоматика» (помнишь маски из Главы 5?). Годы без диагноза = годы хронизации. К моменту, когда причину наконец находят, бактерия уже расселилась по десяткам тканей.
28% хронических пациентов — мужчины. Кто они?
Чаще всего — мужчины с хронической тревогой с детства. Те самые «тревожные мальчики», которых таскали по неврологам.
Вот механизм. Хронический кортизол подавляет гипоталамо-гипофизарно-гонадную ось (HPG). Проще говоря: кортизол блокирует сигнал мозга к яичкам. ГнРГ падает → ЛГ падает → тестостерон падает. Функциональный гипогонадизм — без патологии яичек, просто мозг перестал давать команду.
А тестостерон — противовоспалительный гормон. Он стабилизирует баланс Th1/Th2, не давая иммунитету скатиться в хаос. Меньше тестостерона = баланс рушится, Th2 и аутоиммунное воспаление растут = иммунитет ещё более хаотичен = среда штормит = бактерия активнее.
Порочный круг: тревога → кортизол ↑ → тестостерон ↓ → баланс Th1/Th2 рушится → воспаление без координации → бартонелла активируется → больше симптомов → больше тревоги → ещё меньше тестостерона.
Общий вывод. И у женщин, и у мужчин бартонелла эксплуатирует гормональную уязвимость. Разные механизмы — один результат: иммунный баланс сломан, среда штормит, антенна фиксирует «нестабильно».
Это один из самых частых вопросов. Врач проверил кортизол — «норма». Значит, кортизол тут ни при чём?
Проблема в том, какой анализ сдавали.
Стандартный анализ крови на кортизол — это одна точка во времени, обычно утром. Кортизол в норме меняется по суточному ритму: высокий утром, низкий вечером. При хроническом стрессе суточный ритм уплощается — утром не так высоко, вечером не падает достаточно. Общий суточный уровень может оставаться формально «в норме», но паттерн сломан. Иммунная система реагирует именно на паттерн, а не на одну точку.
Единственный информативный анализ при подозрении на дисфункцию кортизола — суточный профиль в слюне: 4 точки измерения (утро после пробуждения, полдень, вечер, перед сном). Слюна, а не кровь — потому что слюна отражает свободный, биодоступный кортизол, а не связанный белками. Именно слюнной профиль показывает уплощённую кривую, которую пропускает стандартный анализ крови.
Если врач говорит «у вас кортизол в норме» — уточни: какой метод? Одна точка в крови или суточный слюнной профиль? Это разные диагностические инструменты.
Второй частый ответ. «Я сдал тестостерон — всё в норме. Значит, это не мой случай.»
Две вещи.
Первое: тестостерон снижается глобально. В 1970-80х средний уровень тестостерона у мужчин был выше, чем сегодня. Исследование Travison et al. (Journal of Clinical Endocrinology & Metabolism, 2007) показало: с 1987 по 2004 год средний уровень свободного тестостерона у мужчин 45-79 лет в США снижался на ~1% в год, независимо от возраста. Другие данные (Perheentupa et al., European Journal of Endocrinology, 2013): снижение ~2,5% в год. «Нормальный» диапазон в лаборатории отражает сдвинутую вниз норму современной популяции, а не биологически оптимальный уровень.
Второе: нужно смотреть не только на общий тестостерон, но и на свободный тестостерон (биодоступную форму) — и на соотношение тестостерон/ГСПГ (глобулин, связывающий половые гормоны). ГСПГ растёт с возрастом, с хроническим воспалением, с избытком кортизола. Тестостерон в крови может быть «нормальным» — но связанным с ГСПГ, неактивным. Клетки его не получают.
И самое главное: даже если тестостерон сейчас «нормален» — механизм кортизол→тестостерон работает в динамике. Хронически высокий кортизол последовательно подавляет HPG-ось. Проверить снимок, пока процесс идёт, и сказать «всё нормально» — значит не увидеть тренд.
Вот что никто не говорит:
Сама болезнь — источник стресса. Стресс от болезни триггерит болезнь.
Когда ты 8 лет болеешь и ничего не работает — это хронический психологический стресс. Кортизол 24/7. Тревога. Бессонница.
Каждый симптом — угроза. «Я умираю?» «Это сердце?» «Это мозг?»
Представь, что ты 8 лет держишь мышцы напряжёнными. Без расслабления. Без отдыха.
Что произойдёт? Некроз. Ткани умрут от недостатка кровоснабжения и постоянного напряжения.
Это то, что происходит при хроническом стрессе от болезни.
Ты годами держишь тело в режиме «тигр за углом». Симпатическая нервная система активирована 24/7. Кортизол высокий. Регенерация подавлена.
Вот что конкретно делает кортизол от болезни с твоим телом — год за годом:
Кишечник. Мы разобрали этот механизм в Главе 30. Но здесь он удваивается: кортизол от болезни увеличивает проницаемость, а тело не может залечить барьер — потому что оно «убегает от тигра». Замкнутый круг: болезнь → кортизол → дырявый кишечник → ЛПС → воспаление → бактерия активируется → больше болезни.
Кости. Кортизол подавляет остеобласты (строители костей) и активирует остеокласты (разрушители). Остеопороз в 45 — не от «возраста». От десятилетия хронического стресса.
Кожа и соединительная ткань. Кортизол блокирует синтез коллагена. Стрии, истончение кожи, медленное заживление ран — это не «просто так». Это тело, у которого отобрали строительный материал.
Мозг. Хронический кортизол уменьшает гиппокамп — зону памяти и обучения. Туман в голове, забывчивость, «голова как в вате» — не психосоматика. Это атрофия.
Мышцы. Катаболизм. Кортизол расщепляет мышечный белок на глюкозу — для «побега от тигра». Годы катаболизма = саркопения. Слабость, которую списывают на «хроническую усталость».
Иммунитет. Мы уже говорили: кортизол ломает координацию. Th1/Th2 баланс сдвигается в сторону Th2. Результат — аллергии, гистаминовые реакции, аутоиммунные процессы. Иммунитет не слабеет — он теряет прицел. Тело воспалено на максимуме — но огонь направлен не на бактерию, а на собственные ткани. Аутоиммунный пожар — ещё один сигнал тревоги для антенны.
Гормоны. Кортизол подавляет щитовидку (снижает конверсию Т4→Т3), подавляет половые гормоны (эстроген, прогестерон, тестостерон). Каждый из этих гормонов — противовоспалительный. Их падение — ещё один удар по среде.
И вот парадокс: противовоспалительные гормоны — тестостерон, стабильный прогестерон — успокаивают бактерию. Не потому что усиливают иммунитет. А потому что снижают воспаление. Меньше пожаров — меньше причин бежать. Бактерия засыпает не когда иммунитет «сильный», а когда среда спокойна. Вот почему мужчины с высоким тестостероном болеют реже. Не потому что «крепче» — а потому что тише.
И всё это — не от внешнего стресса. Это кортизол от самой болезни. Ты боишься симптомов → кортизол → тело разрушается → новые симптомы → больше страха → больше кортизола. Тигр, которого ты создаёшь сам, каждый раз когда думаешь «я болею».
А молекулярная антенна бактерии всё это время фиксирует: хозяин горит. Среда нестабильна. Пора мигрировать.
Откуда этот огонь? Частично — из внешних триггеров. Но часто — из того, что происходит внутри, в голове. Тяга к еде, которую нельзя. Привычка, которую «сломать невозможно». Автоматическая реакция страха на симптом.
Это не слабость воли. Это нейронная связь — физический объект в мозге. Она сформирована тысячами повторений. Она хранится как дорожка в нейронной ткани. Её нельзя стереть — ровно как нельзя «забыть» как дышать или как тебя зовут. Правило Хебба, 1949 год: нейроны, которые активируются вместе, связываются вместе. И остаются связанными.
Что можно сделать? Только одно: перестать считать эту связь собой. Не подавить. Не игнорировать. Просто — не присваивать. Тяга есть. Но я — не тяга. Я — тот, кто её замечает.
Когда ты перестаёшь отождествляться с рефлексом — он не исчезает. Но он перестаёт запускать кортизол. Потому что тигр существует только пока ты думаешь, что это твой страх, твоя боль, твоё желание.
Об этом — в следующей главе, на конкретном примере.
Стоп. Прежде чем двигаться дальше — один вопрос. Который меняет всё. Не философский — молекулярный: каждый раз, когда ты говоришь «я болею», кортизол поднимается. Антенна считывает. Бактерия просыпается. Вот почему важно, кто именно болеет.
Кто именно болеет?
Выбери одну красную клетку крови. Одну. Прими её как «себя». Теперь сдай кровь. Твоё «я» будет лежать в холодильнике банка крови. Потом его перельют в вену незнакомца. Твоё «я» будет жить в чужом теле. Ты это почувствуешь? Нет. Потому что эритроцит — не ты.
Отрежь все нервы к руке. Оставь кровоснабжение. Рука жива. Она греется на солнце. Клетки делятся. Ногти растут. Но для тебя эта рука не существует — ты её не чувствуешь. Те же клетки. Те же гены. «Принадлежность» испарилась. Единственное, что изменилось — провод к мозгу.
Генриетта Лакс умерла от рака шейки матки в 1951 году. Её клетки — живы. Прямо сейчас. В тысячах лабораторий мира. Их общая масса давно превысила массу её тела. Они делятся, растут, размножаются — уже семьдесят пять лет (Skloot, The Immortal Life of Henrietta Lacks, 2010). Кто умер? Генриетта? Но её клетки живы. Клетки? Но Генриетты нет.
Ты не можешь «принять тело», потому что ты и тело — в несовместимых реальностях. Ты — история, рассказанная языком. Тело — колония из 37 триллионов клеток, каждая из которых ведёт собственную жизнь. Каждый раз, когда ты говоришь «я болею», ты склеиваешь эти реальности — и создаёшь тигра. Несуществующую угрозу, на которую тело отвечает кортизолом. А антенна бактерии — активацией.
Последние годы стало модным говорить: «прими своё тело». «Полюби себя». «Прими болезнь». Психологи, коучи, йога-учителя — у всех один ответ.
Я понимаю, откуда это. Против «я болею как угрозы» — это верный первый шаг. Но на этом шаге нельзя останавливаться.
Почему «принять себя» недостаточно:
Принятие снижает страх — и это реально снижает кортизол. Хорошо. Но оно не чинит кишечный барьер. Не убирает ЛПС из крови. Не восстанавливает Treg-контроль. Не меняет pH тканей. Не снижает IL-6. Принятие — это работа с нарративом. Бактерия работает с химией.
Я видел людей, которые годами «принимали себя», медитировали, практиковали майндфулнес — и болели дальше. Не потому что плохо принимали. А потому что психологическая работа не может заменить биохимическую.
Верная последовательность: сначала — среда (кишечник, кортизол, воспаление, сон), потом — нарратив (dis-идентификация с болезнью, снижение страха). Второе без первого — терапия на горящем корабле. Первое без второго — ремонт, который сам же разрушаешь страхом.
Оба нужны. Порядок имеет значение.
301 миллион человек в мире живут с тревожным расстройством. В 2020 году ВОЗ зафиксировала скачок на 25% за один год — крупнейший за всю историю наблюдений (WHO, 2022). Рост тревожных расстройств с 1990 года — 55% (JMIR Public Health, 2024).
В США — 11,4% взрослых на антидепрессантах (CDC, 2023). Среди женщин — каждая шестая. Назначения СИОЗС выросли в 4 раза с начала 1990-х (Frontiers in Psychiatry, 2020). В Великобритании — +256% за 20 лет. В Европе — +147%.
Стандартное объяснение: больше стресса, больше информационного шума, меньше стабильности.
Но если дело в «стрессе» — почему параллельно растёт синдром раздражённого кишечника? Каждый седьмой человек на планете — IBS (14,1%, метаанализ 2024 года, 52 страны). В США за два года пандемии IBS почти удвоился: с 6,1% до 11% (Gastroenterology Advisor, 2022).
И вот что никто не обсуждает: 39% пациентов с IBS имеют тревожное расстройство. 29% — депрессию. Риск психиатрического диагноза при IBS — в 3 раза выше, чем у здоровых (Nature Reviews Gastroenterology, 2023).
Совпадение? Параллельный рост тревоги и кишечных проблем — два отдельных заболевания, случайно совпавших во времени?
Нет. Это один механизм.
Взяли здоровых людей — без каких-либо психических проблем. Ввели им ЛПС — тот самый, который каждый день просачивается из дырявого кишечника в кровь. Через два часа у абсолютно здоровых людей появились: тревога, подавленность, неспособность думать. Симптомы длились 4-5 часов. Психиатры, не знавшие эксперимент, описали их как паническую атаку.
Введение гистамина здоровым добровольцам — та же картина: учащённое сердцебиение, нехватка воздуха, тревога, страх смерти.
У здоровых это прошло за часы. У тебя это происходит каждый день. Дырявый кишечник → ЛПС в кровь → воспаление → тревога. Каждый завтрак. Каждый глоток алкоголя. Каждый стресс. Не эпизод — постоянный фон.
А дальше — замкнутый круг, из которого нет выхода без понимания механизма:
ЛПС из кишечника → воспаление → тревога → кортизол ↑ → проницаемость кишечника ↑ → ещё больше ЛПС → ещё больше воспаления → ещё больше тревоги → ещё больше кортизола → замедленное заживление кишечника → иммунитет теряет координацию → бартонелла просыпается → васкулит мозговых сосудов → ещё больше тревоги.
Врач видит тревогу — выписывает СИОЗС. Психиатр видит панику — выписывает СИОЗС. Гастроэнтеролог видит IBS — выписывает спазмолитик. Никто не видит систему.
А система одна: разрушенный кишечник → хроническое воспаление → нейровоспаление → психиатрические симптомы. Маэ et al. (Psychological Medicine, 2018) показали: у пациентов с депрессией уровень антител IgM и IgA к кишечному ЛПС достоверно выше, чем у здоровых. Leaky gut — не метафора. Это измеримый биомаркер, который коррелирует с психиатрическим диагнозом.
Внезапная паника. Сердце колотится. Не хватает воздуха. Страх смерти.
Стандартный диагноз: паническое расстройство. Назначают СИОЗС.
Но паническая атака — симптом, а не болезнь. У неё есть конкретные биохимические источники:
Четыре источника — один результат: паника.
Лётчик-истребитель. Женщина. Никаких психиатрических проблем в анамнезе.
Внезапно — панические атаки. Потеря работы.
Нашли бартонеллу. Пролечили (это был острый случай). «Никаких психиатрических симптомов с момента завершения лечения».
Помнишь главу «Кукловод»? Бактерия делает тебя тревожным → кортизол растёт → воспаление усиливается → среда нестабильна → бактерия мигрирует. Замкнутый круг.
Но теперь добавь второй круг — кишечный: разрушенная слизистая (Глава 28) → ЛПС в кровь → нейровоспаление → тревога → кортизол → ещё больше разрушения слизистой. Два замкнутых круга, работающих одновременно. Один — нейрональный (бартонелла в мозговых сосудах). Второй — кишечный (ЛПС + гистамин). Оба ведут к одному: паника.
И вот почему панические расстройства растут параллельно с IBS. Вот почему 39% пациентов с раздражённым кишечником имеют тревогу. Вот почему антидепрессанты «помогают» при IBS (они снижают кортизол, который увеличивает проницаемость). И вот почему, когда ты закрываешь кишечник — тревога уходит. Не потому что ты «перестал волноваться». А потому что ЛПС перестал попадать в кровь.
Это не новая идея. Дэвид Перлмуттер в Brain Maker (2015) популяризировал связь микробиома с неврологическими заболеваниями. Его книга упрощает — но исследования, на которые он ссылается, реальны. И они рисуют картину масштабнее, чем паника и депрессия.
Аутизм. Около 50% детей с расстройством аутистического спектра имеют проблемы с ЖКТ — это вдвое больше, чем в контрольной группе (Frontiers in Psychiatry, 2022). Трансплантация микробиоты (FMT) в контролируемых испытаниях снижала симптомы аутизма по шкале CARS, и — что удивительно — улучшение продолжалось даже после окончания лечения (Scientific Reports, 2019). Кишечник лечили — мозг отвечал.
Паркинсон. Запор предшествует двигательным симптомам на 10-20 лет (Neurology, 2009). Альфа-синуклеин — белок, который убивает нейроны при Паркинсоне — обнаруживается в нервных сплетениях кишечника задолго до появления тремора. Гипотеза Браака: болезнь начинается в кишечнике и поднимается в мозг по блуждающему нерву.
Альцгеймер. ЛПС обнаруживается внутри нейронов гиппокампа и неокортекса — именно там, где формируются амилоидные бляшки (Frontiers in Aging Neuroscience, 2017). ЛПС увеличивает приток амилоида в мозг и снижает его вывод. Дырявый кишечник → ЛПС в кровь → ЛПС пересекает гематоэнцефалический барьер → нейровоспаление → бляшки.
Рассеянный склероз. У пациентов с РС — обеднённый микробиом: снижены Clostridia XIVa/IV (те самые бутират-продуценты) и Bacteroides (Nature Communications, 2016). Помнишь Главу 28? Бутират — топливо для кишечных клеток. Нет бутирата → нет барьера → ЛПС → воспаление → аутоиммунная атака на миелин.
СДВГ. Дети с СДВГ имеют сниженный уровень бифидобактерий и лактобацилл в раннем возрасте (Pärtty et al., Pediatric Research, 2015). Микробиом вмешивается в катехоламиновую нейротрансмиссию — ту самую систему дофамина и норадреналина, которая «ломается» при СДВГ.
Видишь паттерн? Аутизм, Паркинсон, Альцгеймер, рассеянный склероз, СДВГ, депрессия, паника — все дороги ведут к кишечнику. Не потому что «всё от живота» — а потому что разрушенный барьер запускает системное воспаление, которое бьёт по самому уязвимому органу: мозгу.
И бартонелла в этой картине — усилитель. Она активирует тучные клетки (гистамин). Она воспаляет эндотелий мозговых сосудов. Она блокирует апоптоз через NF-κB. Она получает сигнал от ЛПС через BatR/BatS и мигрирует. Каждое звено цепочки «дырявый кишечник → нейровоспаление» она утяжеляет.
Паническая атака — не в голове. Она в сосудах. И в кишечнике.
Если тебе ставят «ВСД», «тревожное расстройство», «панические атаки» — и при этом есть хоть что-то из: кишечник, вздутие, боли в животе, пищевые непереносимости — попробуй простой эксперимент. Три-четыре дня. Без врача. Без рецептов. Без риска.
Что сделать:
Что наблюдать:
На 3-4-й день обрати внимание на тревогу, «туман в голове», настроение. У некоторых — заметное облегчение. Не у всех. Не сразу. Волнообразно. Но если ты чувствуешь разницу — это не плацебо и не «ты успокоился». Это ЛПС перестал попадать в кровь.
Это не лечение. Это диагностический тест: если убрал нагрузку на кишечник и стало легче — значит, кишечник был источником воспалительного сигнала. Значит, дело не «в голове».
Ещё быстрее: клизма с бифидобактериями (только чистые бифидо, без лактобацилл — 5-10 капсул в 100-150 мл тёплой воды). Я почувствовал изменения в течение минут — голова прояснилась, тревога отступила. Это был момент, когда я окончательно убедился: кишечник управляет мозгом. Не наоборот.
В клинических испытаниях трансплантация микробиоты (FMT) у пациентов с IBS одновременно улучшала и кишечные, и психологические симптомы (Frontiers in Microbiology, 2025). Кишечник чинили — тревога уходила. Без антидепрессантов.
Это не значит «брось таблетки». Это значит: если кишечник — источник сигнала, начни с кишечника. Подробный протокол — в Части V.
Есть один признак, который я прошу проверить каждого, кто читает эту книгу с паническими атаками.
Пролапс митрального клапана (ПМК).
Попроси кардиолога сделать эхокардиограмму. Или вспомни: тебе когда-нибудь говорили про ПМК — «незначительный», «не требует лечения», «просто наблюдай»?
Связь между ПМК и паническими атаками была описана ещё в 1980-х — тогда это считали случайным совпадением или «психосоматикой». Сейчас понятно, что это общий механизм: воспаление эндотелия. Митральный клапан — это эндотелий. Стенки сосудов — эндотелий. Мозговые капилляры — эндотелий.
Бартонелла — факультативный внутриклеточный патоген с выраженным тропизмом к эндотелию. Это не метафора. Это её специализация: она может жить как внутри клеток эндотелия и эритроцитов, так и вне клеток — в зависимости от условий среды.
У меня был ПМК. Поставлен случайно, на плановом осмотре, задолго до того как я понял про бартонеллу. Кардиолог сказал: «Незначительный, не лечится». Я забыл. Вспомнил спустя годы — когда начал читать про то, какие органы поражает бартонелла в первую очередь.
Если у тебя ПМК + панические атаки — это не случайность. Это потенциальный маркер. Это повод проверить бартонеллу. Не единственный. Но весомый.
Моей дочери не было трёх лет, когда педиатр услышал нарушения ритма. Холтер показал две тысячи экстрасистол в сутки. Две тысячи. У ребёнка, которому нет трёх лет.
Кардиолог сказал: «Функциональное. Само пройдёт. Наблюдаем».
Мы наблюдали. Не прошло.
Сейчас я знаю, что ищу в этой картине. Экстрасистолы — это нарушение электрической проводимости сердца. Проводящая система сердца — специализированные кардиомиоциты (клетки Пуркинье, АВ-узел, пучок Гиса) — расположена непосредственно под эндокардом, эндотелиальной выстилкой сердца. Бартонелла вызывает миокардит и перикардит — это задокументировано в клинических случаях. Поражение проводящей системы при бартонеллёзном миокардите — биологически объяснимо, хотя задокументировано реже.
Я не говорю, что у всех детей с экстрасистолами — бартонелла. Я говорю: если у ребёнка экстрасистолы — и у одного из родителей хроническое воспаление, усталость, необъяснимые симптомы — вопрос о вертикальной передаче стоит задать.
Вертикальная передача бартонеллы — от матери к ребёнку — задокументирована в ветеринарной литературе и в единичных случаях в педиатрической. Это не доказанный механизм для всех случаев. Но это возможный вектор, который сейчас активно исследуется.
История моей дочери ещё не закончена. Но я больше не считаю эти экстрасистолы «функциональными».
Есть один образ, который я не могу выбросить из головы.
Я разговаривал с несколькими людьми — каждый из них был психологом или психотерапевтом. Образованные, осознанные, работающие с телом. И у каждого в какой-то момент разговора — рука уходила к шее. Потирали. Разминали. Не замечая.
Шея — это цепочка лимфатических узлов. Шейные лимфоузлы увеличиваются при... правильно. Бартонелла поражает лимфатические узлы в первую очередь. Лимфаденопатия шейная — один из классических признаков болезни кошачьей царапины.
Хроническое воспаление шейных лимфоузлов — это тянущая, ноющая боль в шее. Которую хочется потереть.
Я не ставлю диагнозов. Я замечаю паттерн. Люди, которые работают в «помогающих профессиях» — психологи, терапевты, медсёстры — находятся в постоянном контакте с чужим страданием, болезнями, стрессом. Высокий уровень кортизола хронически. Иммунный ответ на пределе. И часто — кошки дома, потому что «помогают успокоиться».
Если ты психолог, и у тебя болит шея — и ты работаешь с тревожными пациентами годами — задай вопрос. Не «от стресса ли это». А «что вызывает воспаление лимфоузлов».
Антидепрессанты при панических атаках назначают часто. Пароксетин (Паксил) — один из самых распространённых выборов для паники. И вот что интересно: у части пациентов с бартонеллёзом он работает. Хорошо работает. Иногда — слишком хорошо, на несколько лет.
Почему?
Пароксетин — уникальный СИОЗС. Из всех препаратов своего класса он воздействует на кортизол и стресс-ответ наиболее комплексно:
Результат всего этого — одно: воспалительная среда тела успокаивается. IL-6 снижается. pH стабилизируется. Эндотелий получает возможность восстанавливаться. Кишечный барьер укрепляется.
Каждое из этих звеньев доказано отдельно. Пароксетин снижает кортизол — доказано. Кортизол формирует воспалительную среду через IL-6, pH, эндотелиальный стресс — доказано. BatR/BatS реагирует именно на эти параметры среды — доказано. Весь путь целиком применительно к бартонелле никем не исследовался — но клинический паттерн повторяется:
Синдром отмены пароксетина — один из самых тяжёлых среди всех СИОЗС. Его объясняют «физической зависимостью от препарата». Это правда. Но это неполная правда.
При отмене происходит обратное: кортизол возвращается к прежнему высокому уровню → IL-6 растёт → воспалительный фон восстанавливается → среда снова нестабильна → бактерия выходит из относительного покоя. Это обоснованная клиническая гипотеза с доказанными промежуточными шагами — не спекуляция, но и не завершённое исследование.
Это не значит «не принимай антидепрессанты». Иногда они необходимы — чтобы дать человеку функционировать. Это значит: антидепрессант — не решение проблемы, а управление средой. И при отмене нужен протокол работы с кишечным барьером и осью HPA — иначе ты просто возвращаешься в исходную точку, только уже с синдромом отмены поверх.
Постепенная отмена пароксетина (6-12 месяцев по Horowitz tapering protocol) + одновременная работа с кишечным барьером и снижением воспалительного фона — это единственная схема, при которой я видел устойчивые результаты.
Ревматоидный артрит. Рассеянный склероз. Тиреоидит Хашимото. Волчанка. Болезнь Крона. Диабет первого типа. Болезнь Бехтерева.
Каждое из этих заболеваний ассоциировано с инфекцией. Не одной. Многими.
Рассеянный склероз — Вирус Эпштейна-Барр. Bjornevik et al. отследили более 10 миллионов военнослужащих США. Риск рассеянного склероза после заражения EBV вырос в 32 раза. Тридцать два. Это сравнимо с курением и раком лёгких (Bjornevik et al., Science, 2022).
Ревматоидный артрит — Porphyromonas gingivalis. Единственная известная бактерия, которая производит фермент PAD — тот же, что цитруллинирует белки в суставах. Иммунная система путает бактериальный энолаз с человеческим. Молекулярная мимикрия. Учебник аутоиммунности (Wegner et al., Arthritis & Rheumatism, 2010).
И бартонелла тут же. Breitschwerdt протестировал 296 пациентов — 62% имели антитела к бартонелле, у 41% — бактериемия. Из них 20.6% — с диагнозом артрит или ревматоидный артрит (Maggi et al., Emerging Infectious Diseases, 2012).
Тиреоидит Хашимото — EBV обнаружен в тканях щитовидной железы в 81% случаев (Janegova et al., Endokrynologia Polska, 2015).
Волчанка — заражённость EBV у детей с волчанкой повышена в 50 раз. Белок EBNA-1 связывается с локусами генов, ассоциированных с волчанкой (Harley et al., Nature Genetics, 2018).
Болезнь Бехтерева — шестиаминокислотная гомология между HLA-B27 и нитрогеназой Klebsiella pneumoniae. Антитела перекрёстно реагируют. Десять стран, те же результаты (Ebringer et al., Rheumatic Disease Clinics, 1992).
Болезнь Крона — Mycobacterium avium paratuberculosis (MAP). Дискуссия длится больше ста лет.
Микоплазма — в синовиальной жидкости 79% пациентов с ревматоидным артритом (Schaeverbeke et al., Arthritis & Rheumatism, 1997). Хламидия — живая, метаболически активная, прямо в суставной ткани (Gaydos et al., Microbial Pathogenesis, 2000).
Картина ясна: за каждым «аутоиммунным» стоит инфекция.
Логичное решение: убей инфекцию — уйдёт аутоиммунитет. Именно это пытались делать десятилетия.
MIRA Trial (1995): 219 пациентов с ревматоидным артритом. Миноциклин, 48 недель. Результат: суставы болели меньше. Но рентген показал — разрушение суставов не остановилось. Антибиотик снимал воспаление (он же антиметаллопротеиназа), но болезнь продолжала есть суставы (Tilley et al., Annals of Internal Medicine, 1995).
Метаанализ всех тетрациклиновых исследований при РА: клинически — улучшение. Радиологически — ноль. Болезнь не останавливалась (Stone et al., Journal of Rheumatology, 2003).
Внутривенный доксициклин — «не показал никаких доказательств снижения активности заболевания» (Brown et al., Journal of Rheumatology, 2003).
Доктор Томас Макферсон Браун лечил тетрациклинами более 10 000 пациентов с РА. Основал движение Road Back Foundation. Сообщал о ремиссиях. Но рандомизированные исследования — те самые, которые последовали после него — показали: антибиотик работал как противовоспалительное, не как антибактериальное.
RHB-104 для Крона (Phase 3, 2019): кларитромицин + клофазимин + рифабутин. Тяжёлая артиллерия. Результат: ремиссия у 36.7% против 23% плацебо. То есть даже с тройной схемой самых мощных антибиотиков — 63% пациентов НЕ вышли в ремиссию (RedHill Biopharma, 2019).
И бартонелла. Я прошёл через три года внутривенных антибиотиков. Несколько протоколов. Мне становилось хуже. Герксхаймер: антибиотик убивает бактерию → лизис → ЛПС и липопротеины в кровь → цитокиновый шторм → кортизол → Th2-сдвиг → аутоиммунная атака усиливается. Ты лечишь инфекцию — и разгоняешь аутоиммунитет. Замкнутый круг, из которого нет антибиотического выхода.
Потому что инфекция — это спичка, а не пожар.
Молекулярная мимикрия объясняет, как запускается аутоиммунитет: бактерия несёт белки, похожие на твои. Иммунитет учится атаковать бактерию — и начинает путать её с суставами, щитовидкой, миелином.
Но 95% людей несут EBV. Миллионы — P. gingivalis. Миллионы — хламидию, микоплазму. У них нет рассеянного склероза, ревматоидного артрита, волчанки.
Потому что мимикрия — условие необходимое, но недостаточное. Нужна среда.
Спроси любого, кто живёт с аутоиммунным. Не врача. Самого человека. Того, кто прошёл через годы, десятки протоколов, иммуносупрессанты, биологическую терапию. Спроси: что реально помогло?
Ответ поразительно одинаков:
1. Убрать стресс.
Крупнейшее исследование в истории: 106 тысяч человек со стрессовыми расстройствами против миллиона без них. Стресс — +36% риск аутоиммунного заболевания. Любого из 41-го. ПТСР у молодых — риск ещё выше. И ключевое: антидепрессанты в первый год ПТСР снижали этот риск. Не бактерия. Стресс.
Stojanovich (Autoimmunity Reviews, 2008): до 80% пациентов с аутоиммунными заболеваниями сообщали о необычном эмоциональном стрессе перед началом болезни. Не после. До.
Две и более детских травмы — +70% госпитализаций по аутоиммунным болезням во взрослом возрасте. Ревматические — в два раза чаще. Детский стресс отзывается аутоиммунитетом через десятилетия.
Механизм: хронический кортизол → подавление Th1 → усиление Th2 → потеря иммунной точности → «дружественный огонь». Плюс: кортизол давит регуляторные T-клетки (Tregs) — те самые, которые должны остановить атаку на свои ткани (Elenkov & Chrousos, Trends in Endocrinology & Metabolism, 1999).
2. Убрать кишечные раздражители.
Fasano (F1000Research, 2020): зонулин — единственный известный человеческий белок, который обратимо регулирует плотные контакты кишечника. Повышенный зонулин → дырявый кишечник → аутоантигены в кровь → аутоиммунитет. Повышенный зонулин обнаружен ДО клинических симптомов аутоиммунных заболеваний.
Заблокировали один белок, который «открывает» кишечный барьер — ларазотид. Артрит в эксперименте не начался. Не лечение. Профилактика через кишечник.
А стресс ломает этот барьер напрямую. Кортизол и катехоламины разрушают белки плотных контактов кишечника (Ilchmann-Diounou & Menard, Frontiers in Immunology, 2020). Стресс → дырявый кишечник → ЛПС в кровь → хроническое воспаление → потеря иммунной толерантности → аутоиммунитет.
Стресс → кортизол → Th2-сдвиг + гибель Tregs + дырявый кишечник → ЛПС в кровь → хроническое воспаление → потеря иммунной точности → молекулярная мимикрия (инфекция + свои ткани неразличимы) → аутоиммунная атака → новый стресс от болезни → больше кортизола → ещё дыравее кишечник → ещё больше воспаления → ещё больше атаки.
Антибиотик бьёт по спичке. Но дом уже горит. И пожарный выход — не через аптеку.
Пожарный выход:
Именно в этом порядке. Не наоборот. Потому что пока кортизол высокий — кишечник не заживёт. А пока кишечник дырявый — иммунитет не успокоится.
Это не теория. Это происходит с реальными людьми.
Доктор Терри Уолс — невролог клиники Университета Айовы. В 2000-х у неё диагностировали рассеянный склероз. К 2007 году она четыре года провела в кресле-каталке с опорой для спины — не могла сидеть прямо. Стандартное лечение не работало. Тогда она начала изучать клеточную биологию — не как врач, а как пациент — и построила диету вокруг одной идеи: накормить митохондрии.
Протокол Уолс строится на объёме и составе растительной пищи: девять чашек в день — три чашки тёмной листовой зелени (листья свёклы, мангольд, листья одуванчика, капуста кейл), три чашки серосодержащих овощей (капуста, лук, чеснок, грибы), три чашки цветных овощей и ягод. Плюс субпродукты (печень), водоросли, жирная рыба. Никаких зерновых, молочного, бобовых. Никакого сахара.
Через четыре месяца после начала диеты она прошла всю больницу без трости. Через пять месяцев — снова ехала на велосипеде на работу.
Рассеянный склероз у неё официально сохранялся. Но симптомы ушли.
Механизм: митохондрии — главный производитель энергии в клетке. При аутоиммунных заболеваниях митохондриальная дисфункция — универсальный знаменатель. Нет энергии → нет нормального иммунного ответа → нет восстановления. Зелень даёт CoQ10, магний, B-витамины, сульфур для глутатиона — прямое питание для митохондриального цикла. Параллельно — устранение зерновых и молочного снижает системное воспаление и нагрузку на кишечный барьер.
Wahls Protocol — не диета для похудения. Это пример того, что среда важнее диагноза.
Важная оговорка для тех, у кого бартонелла + СИБР. Протокол Уолс строится на большом объёме растительной пищи — это правильная стратегия при аутоиммунных заболеваниях без выраженного дисбиоза. Но при активном СИБР девять чашек разнообразных овощей в день могут усилить симптомы: клетчатка кормит патогенную флору в тонком кишечнике раньше, чем доберётся до толстого. Последовательность: сначала Крыло первое (закрыть барьер, убрать СИБР) — потом постепенное введение растительного разнообразия по модели Уолс.
И вот что делает бартонеллу особенно коварной.
Она мимикрирует васкулит. Kidney International Reports (2025) проанализировал 20 случаев гломерулонефрита при бартонеллёзном эндокардите: ANCA-позитивность — 67%, ANA — 53%, криоглобулинемия — 45%, гипокомплементемия — 75%. В 83% случаев бартонелла имитировала ANCA-ассоциированный васкулит. В 75% случаев диагноз бартонеллы поставили только после биопсии почки. До этого лечили как аутоиммунное.
Ты идёшь к ревматологу. Он видит ANCA. Видит ANA. Ставит васкулит. Назначает иммуносупрессанты. А под капотом — бартонелла, которая сидит в эндотелии и создаёт картину, неотличимую от аутоиммунного заболевания.
Иммуносупрессанты подавляют иммунитет. Бартонелла получает зелёный свет. Становится хуже. Больше иммуносупрессантов. Ещё хуже.
Почему иммуносупрессанты не «усыпляют» бартонеллу? Это частый вопрос: если снять иммунный ответ — воспаление уйдёт, и инфекция «заснёт». Логика интуитивна, но неверна.
Бартонелла — не тот патоген, которого иммуносупрессия успокаивает. Её стратегия: она _уже_ хочет жить тихо, без воспаления — но для этого ей нужна функционирующая система Tregs, которая даёт ей возможность спрятаться под контролем. Иммуносупрессанты (стероиды, метотрексат, ГИБТ) подавляют другую ветвь — адаптивный иммунитет, Th1 и NK-клетки — те, кто пытается содержать инфекцию. Убери их — и бартонелла не заснёт. Она начнёт размножаться в тишине: нет больше агентов наблюдения, нет ограничений. Именно в иммунодефицитных состояниях (ВИЧ, трансплантация, биологическая терапия) возникают самые тяжёлые формы бактериального ангиоматоза — массовое размножение без тормозов.
Патоген засыпает не от подавленного иммунитета — он засыпает от стабильной среды: низкое воспаление + функциональный Treg-контроль + тишина в сигнальных цепях. Это противоположность того, что дают иммуносупрессанты.
А если назначат антибиотики — герксхаймер → цитокиновый шторм → кортизол → аутоиммунная атака усиливается.
Единственный выход — тот же: среда. Убрать стресс. Убрать кишечные раздражители. Создать тишину, в которой иммунитет перестанет стрелять по своим, а бартонелла — получать сигналы к активации.
Мы разобрали биохимию — от персистеров до аутоиммунного парадокса. Но есть один фактор, который ни одна таблица питательных веществ и ни один протокол добавок не учитывает. И он важнее всех добавок вместе взятых.
Я задавал этот вопрос десяткам людей. В больницах, на форумах, лично. Разный возраст, разные диагнозы.
«Хотели бы вы заменить тело на новое? Молодое, здоровое?»
Все — все — говорили «да».
«А что будет со старым?»
«Да наплевать. Главное — перенесите память.»
Остановись. Ты только что сказал, что готов выбросить тело. Не задумываясь. Без сожаления. Даже если дадут тело другого пола — лишь бы не болело.
Но когда это тело болеет — ты говоришь: «Я болею.»
Не «тело болеет». Не «система сообщает о сбое». А «я».
Ты готов его выбросить — но считаешь, что оно и есть ты. Видишь противоречие?
Ты не первый, кто это заметил.
2500 лет назад Будда разложил человека на пять частей: тело, ощущения, восприятие, реакции, сознание — и сказал: ни одна из них не является «ты» (Anattalakkhana Sutta). Он не говорил «тела не существует». Он говорил: привязывать «я» к телу — источник страдания.
В 1641 году Декарт написал: «Я имею ясную идею себя как мыслящей, не-протяжённой вещи; и отдельную идею тела как протяжённой, не-мыслящей вещи» (Медитации о первой философии). Тело занимает пространство. Ты — нет.
Эпиктет, раб, ставший философом, сказал ещё проще: «Тело, собственность, репутация — всё это вне твоего контроля». Вне контроля — значит не ты. Ты — только способность выбирать (Энхиридион, ~125 г. н.э.).
В 2003 году нейрофилософ Томас Мецингер опубликовал Being No One (MIT Press) и показал: то, что мы называем «я» — это модель, которую строит мозг. Не реальность. Процесс, а не вещь. Мы не видим модель как модель — поэтому принимаем её за себя.
Двадцать пять веков — от Будды до нейронауки — и вывод один: ты не тело. Ты тот, кто его наблюдает.
Первое. Задержи дыхание. Через минуту тело принудительно заставит тебя вдохнуть. Твоё «решение» проигнорировано. Кто здесь командует?
Каждую ночь ты отключаешься. Сознание гаснет. А тело продолжает: дышит, переваривает, фильтрует кровь, латает ткани. Ему не нужно твоё «я». Оно прекрасно справляется без тебя — и делает это каждую ночь.
Второе. Ты никогда не чувствуешь тело. Ты чувствуешь его сигналы. Закрой глаза. Прислушайся к левой руке. Ощущение возникает не в руке — оно вспыхивает на внутреннем экране. Это не плоть. Это луч от неё — как свет далёкой звезды. Сигналы есть — «это часть меня». Оборви нерв — сигналов нет, и та же рука стала чужой. Те же клетки, та же ткань — но «принадлежность» испарилась.
Третье. Вырежи клетку и помести в питательную среду. Она будет делиться и умирать по расписанию, не зная, что «хозяин» в другой комнате переживает кризис. Кому она принадлежит? Уже не тебе.
Ты уже знаешь эту историю из Предисловия: семнадцать лет, лейкоз, кровоизлияние в мозг, кома. Я проснулся без памяти.
Но тогда я не понимал, что это дало мне. Я узнал опытом, а не философией: «я» рассыпался — тело осталось. Ощущения тела исчезли. А тело? Тело было безразлично. Дышало. Переваривало. Клетки делились. Ему было всё равно, что «я» исчез. Оно жило без меня.
После больницы я начал записывать тело отдельно от себя — потому что иначе не мог. «Я» исчез, а тело осталось. Блокноты стали единственным мостом. Эта привычка осталась на двадцать лет — и в итоге стала «Голосом Тела».
И вот что я понял тогда, хотя не мог сформулировать: тело — не чистый лист. Это палимпсест. Рукопись, написанная поверх миллионов предыдущих рукописей. Если твоя бабушка пережила голод — её голод запечатан в твоей нервной системе. Если твой дед бежал от войны — его тревога живёт в твоих надпочечниках. ДНК не записывает слова. Она записывает реакции. И твои дети перепроживут их, уверенные, что это «их» жизнь. Ты читаешь только верхний слой — и думаешь, что это ты.
Между больницей и голоданиями был ещё один период, который я долго не понимал.
Несколько сезонов в Ладдаке — штат Джамму и Кашмир, высокогорная пустыня на севере Индии. Места, открытые для прохода два-три месяца в году. Зимой — маршруты по замёрзшим горным рекам, где другой дороги нет. Десять часов ходьбы в день. Деревушки, где из еды — рис, иногда дал. Палатка стала домом. Ни интернета, ни офиса, ни расписания.
Там тело работало. Не идеально — но значительно лучше, чем в любой клинике.
Я объяснял это по-разному. Что горный воздух «очищает». Что движение помогает. Что цивилизация отравляет — и возвращение к людям разрушало всё достигнутое. Я думал, что дело в людях. В информационном шуме. Не связывал это ни с едой, ни с кортизолом, ни с чем конкретным.
Только потом, когда я начал читать механику BatR/BatS, понял: я делал протокол — не зная, что это протокол.
Десять часов ходьбы — кортизол расходуется, не накапливается. Мышечная нагрузка — один из немногих физиологических способов сжечь стрессовый гормон до того, как он превратится в хронический фон. Рис и дал — антигистаминная диета без осознания: никакой молочки, никакого сахара, никаких ферментированных продуктов. Тучные клетки успокаивались. Гистамин падал. Кишечный барьер начинал восстанавливаться. Никаких триггеров цивилизации — ни офисного стресса, ни хронического недосыпа, ни переговоров, где нужно держать лицо. Природа давала фоновый уровень LPS настолько низкий, что антенна бактерии просто не получала сигнала к пробуждению.
Среда говорила: спи. И бактерия спала.
Я не понимал механизма. Но тело понимало всё. Оно отвечало на среду раньше, чем я успевал сформулировать вопрос.
Стал бы я голодать одиннадцать дней без воды без этого опыта? Нет. Не потому что не хватило бы воли. А потому что не было бы доверия к телу: я видел своими глазами, что тело умеет справляться, когда среда правильная. Ладдак стал доказательством, которое хранилось в мышцах, а не в голове.
Тебе не нужно уходить в горы. Ты не можешь. Но каждый элемент Ладдака — воспроизводим. Движение. Простая еда. Убранные триггеры. Тишина кортизола. Именно это и составляет протокол — только собранный из понимания механизма, а не из случайности.
«Я болею.» Мы произносим это так же естественно, как дышим. Но это не описание. Это заклинание.
Язык не сказал: «У тебя есть связь с телом». Язык сказал: «Это и есть ты.» С двух лет. Каждый день. Мама, папа, врачи, учителя — никто из них не проверял. Они сами унаследовали это заклинание от своих родителей.
Вот почему каждая боль превращается в «я умираю». Каждая усталость — в «я разрушаюсь». Каждый симптом — экзистенциальная угроза. Тигр за углом.
А дальше — биохимия. Кортизол. Th1 подавлен. NK-клетки гибнут. Антенна бактерии: среда нестабильна, пора мигрировать.
Но тигра нет. Есть только слово «я», приклеенное к телу.
Посмотри на кошку. Она не знает, что должна прожить 12–15 лет. Нет календаря. Нет кризиса среднего возраста в одиннадцать. Она не знает, что смертна — потому что никто не произнёс заклинание. Никто не сказал ей: «Ты родилась» и «Ты умрёшь». Кошка живёт до языка. В мире без заклинаний. Боль для неё — сигнал. Не приговор.
А ты? Со времён микроскопа мы живём в двух реальностях одновременно. Первая: созданная языком. В ней есть «я», «любовь», «смерть», «мое тело». Вторая: показанная микроскопом. В ней — 4-миллиардолетняя программа копирования, строящая временные белковые машины из мёртвых атомов. 60% твоих генов совпадают с бананом (D'Hont et al., Nature, 2012). 85% — с мышью. Не потому что ты похож на банан. А потому что базовые подпрограммы клеточной жизни — деление, энергия, фолдинг белков — написаны один раз и никогда не заменялись. Один и тот же код. Разное «железо».
«Человек» — очередная оболочка для ДНК. С более сложным интерфейсом, чем банан. Но тот же код внутри.
И вот парадокс: ты смотришь в микроскоп. Видишь бактерии в каждой клетке. Видишь 38 триллионов чужих организмов в кишечнике. Видишь, что «тело» — это экосистема, а не единый объект. И всё равно говоришь «я болею». Потому что мама так сказала. Потому что язык так устроен. Потому что заклинание сильнее микроскопа.
Прошло двадцать лет после больницы. Блокноты остались, но опыт разделения — забылся. Я снова «был» телом. Снова боялся. Снова кормил бактерию кортизолом.
А потом — одиннадцать дней без воды. И всё вернулось.
Подумай: если ты считаешь себя телом — ты не продержишься и двух дней. Каждый сигнал жажды будет кричать: «Я умираю!» Тигр. Кортизол. Паника.
Я не сдался. Не потому что сильнее. А потому что к тому моменту уже знал: жажда — сигнал тела. Не мой. Тело сообщает о потребности в воде. Я слышу. Но я — не жажда. Я — тот, кто слышит.
Отказ от отождествления с телом не делает тебя безразличным к нему. Он делает тебя неуязвимым к его сигналам. Ты слышишь их яснее, чем когда-либо. Но они не запускают кортизоловый каскад. Не создают тигра. Не кормят бактерию.
Жажда не исчезла. Я просто перестал быть ею.
И это же работает с едой.
Пищевая тяга к сахару, молочному, хлебу — это не слабость воли. Это нейронная связь, которая формировалась с детства. Тысячи повторений: стресс → сладкое → облегчение. Паттерн закодировался в нейронной ткани так же надёжно, как умение ходить. Ты не можешь его «удалить» — ровно как не можешь забыть как держать ложку.
Но ты можешь перестать считать его собой.
«Тело сигнализирует о тяге к сахару.» Не «я хочу». Не «мне нужно». — Тело сигнализирует. Я слышу. Сигнал принят. Действие — моё.
Именно это и тренирует дневник. Не запись «что съел». А запись: «что тело сообщало». Каждая запись — шаг дистанции между тобой и рефлексом. Нейронная связь не ослабевает от подавления — она ослабевает, когда перестаёт получать автоматическое выполнение. Ты слышишь, не исполняешь — и провод понемногу теряет напряжение.
Это реально. Это проще, чем борьба. И это единственное, что работает.
«Если я перестану считать тело собой — я перестану о нём заботиться.»
Всё ровно наоборот.
Когда ты говоришь телу о своих страхах — ты транслируешь тигра. Кортизол. Иммунитет теряет координацию — не слабеет, а начинает атаковать всё подряд.
Когда тело говорит тебе о своих сигналах — ты слушаешь. Спокойно. Как врач слушает пациента. Сигнал принят. Действие выбрано. Кортизол не поднялся.
Раньше диалога не было. Была истерика: ты кричал на тело, тело кричало на тебя, кортизол заливал обоих, а бактерия тихо расселялась по новым адресам.
Остаётся один шаг. Перестать говорить «я болею». И начать записывать: «тело сообщает о боли».
Помнишь блокноты из больницы? Мальчик, потерявший память, записывал тело отдельно от себя — потому что не мог иначе. Двадцать лет спустя эта привычка стала инструментом. Блокноты из страха превратились в «Голос Тела».
Прежде чем перейти к практике — почему это работает. Не как инструкция. Как философия.
Ты болел — и называл это «я болею». Тело стареет — ты говоришь «я старею». Тело просыпается — ты говоришь «я проснулся», как будто сам нажал кнопку. Что ты сделал чтобы проснуться? Родиться? Заболеть? Постареть?
Ты присвоил всё, что делает тело — себе. «Я хочу есть» — это тело сигнализирует о нехватке нутриентов. «Я болею» — это тело борется с инфекцией. «Мне плохо» — это набор химических сигналов в нервной системе.
Тебе сказали: «прими себя». И ты принял тело, которое не контролируешь, в качестве себя. Взял на себя всё что оно делает. И кортизол растёт с каждым «я болею» — потому что это воспринимается как угроза существованию. А угроза существованию — это сигнал тревоги. Который читает антенна.
«Голос Тела» — это не техника позитивного мышления. Это смена перспективы: от первого лица к наблюдателю. Тело — инструмент. Сложный, умный, миллиарды лет эволюции. Но — инструмент. Когда ты говоришь от имени тела, а не «я» — кортизол снижается физически. Измеримо. Это нейронаука, не эзотерика (Moser et al., Scientific Reports, 2017).
Посмотри в микроскоп. Каждая клетка твоего тела содержит митохондрии — органеллы, которые производят АТФ, топливо жизни. У них собственная ДНК. Собственные мембраны. Собственный цикл деления.
Потому что они — бактерии. Древние альфа-протеобактерии, предки риккетсий — тех самых внутриклеточных паразитов, к которым относится и бартонелла. Полтора-два миллиарда лет назад одноклеточный организм-хозяин поглотил бактерию — и не переварил. Она осталась внутри. Стала поставщиком энергии. Навсегда (Sagan, Journal of Theoretical Biology, 1967; Andersson et al., Nature, 1998).
Ты не «содержишь» бактерии. Ты состоишь из них. Каждая клетка — это союз: ядро (архея-хозяин) + митохондрии (бактерии-симбионты). Плюс 38 триллионов бактерий микробиома — примерно столько же, сколько «собственных» клеток (Sender et al., Cell, 2016). По количеству генов — 3.3 миллиона микробных против 20 тысяч человеческих. Бактериальных генов в 150 раз больше.
Единственные клетки, куда бактерии-митохондрии не попали — эритроциты. Они избавились от ядра и от митохондрий. Вспомни Главу 8: красные кровяные тельца — единственное место, куда не может проникнуть ничто. Теперь ты знаешь почему: в них нет ни одной бактерии. Ни снаружи, ни внутри.
Одноклеточные организмы были бессмертны — они делились бесконечно, каждая дочерняя клетка — продолжение материнской. Смерть появилась, когда клетки объединились в многоклеточные организмы. Апоптоз — программируемая гибель клеток — стал ценой сложности (Ameisen, Cell Death & Differentiation, 2002; Michod, PNAS, 2007). Клетки согласились быть смертными, чтобы организм мог быть сложным.
Тело — не ты. Тело — это временный альянс триллионов бактерий и клеток, объединившихся для передачи генов. Оно смертно по замыслу. Оно — инструмент эволюции, не личность.
Нейрон живёт 100 лет. Клетка кишечника — 3 дня. Разница в десять тысяч раз — из одного и того же генома. Когда Яну Вильмуту понадобилось доказать, что код универсален, он взял одну клетку вымени овцы, вставил её ядро в пустую яйцеклетку — и получил Долли. Целое животное из одной клетки. Клетку выбросили. Информация построила Долли (Wilmut et al., Nature, 1997).
ДНК — не чертёж тела. ДНК — единственное, что по-настоящему живо. За четыре миллиарда лет она ни разу не прерывалась. Ни разу не умерла. Тела — это то, что она строит и разбирает. Оболочки. Временные машины для копирования кода.
Ты никогда не рождался. Родилась только история о тебе. Код, из которого ты собран, непрерывен с первой клетки на Земле. Что появилось — это имя, привязанное к одной из его временных масок.
Человечество тысячелетиями верило, что земля плоская. Древняя индуистская космология изображала её на спинах четырёх слонов, стоящих на черепахе. Люди смотрели, как корабли уплывают за горизонт, видели круглую тень Земли на Луне — и всё равно верили в плоскую землю, потому что так сказали старшие. Потому что так говорил язык.
То же самое — с телом. Микроскоп показывает экосистему из миллиардов организмов — и всё равно язык говорит «я болею». Потому что так сказала мама. Потому что так устроен язык.
Закрой глаза. Тридцать секунд. Один вопрос: что тело хочет сказать прямо сейчас?
Не что ты думаешь о теле. Не что врачи говорят о теле. Что оно говорит. Его голосом. Его словами.
Может быть: «Устало. Тяжело. Ноги гудят.» Может быть: «Тепло. Хорошо. Хочет спать.» Может быть: «Горит. Болит. Просит тишины.»
Запиши. Это основа. Не анализ. Не жалоба. Не диагноз. Песня тела. Каждое ощущение — не твоё, а его. Каждый сигнал — не проблема, которую нужно решить, а сообщение, которое нужно услышать.
У тела есть состояние прямо сейчас. Не диагноз. Не настроение. Сезон.
Тело — часть природы. Нет. Сильнее. Тело есть природа.
60% твоих генов совпадают с генами банана (D'Hont et al., Nature, 2012). 85% — с мышью. Базовые программы — деление клеток, производство энергии, сборка белков — были написаны один раз, миллиарды лет назад, и никогда не заменялись. Одни и те же подпрограммы работают в берёзе, в рыбе, в тебе. Ты не родственник природы. Ты — одна из её временных форм.
И каждая форма жизни на Земле — от бактерии до кита — реагирует на циклы света, температуры, времён года. Эти ритмы записаны в ДНК. Кортизол пикирует зимними утрами — это хронобиология (Cuesta et al., PNAS, 2015). Серотонин поднимается летом — это фотопериодизм. Иммунитет циклится с длиной светового дня (Dopico et al., Nature Communications, 2015). Это не метафора. Это биохимия.
Когда тело замедляется, тяжелеет, тянет в горизонталь — это не депрессия. Это зима. Когда энергия возвращается, хочется двигаться — это не «выздоровление». Это весна. Тело всегда говорило сезонами. Мы просто переводили это в медицинские коды.
Каждое велнес-приложение спрашивает: «оцени боль от 1 до 10». Но тело не думает десятичными. Тело думает состояниями. Четыре состояния. Четыре сезона.
В почве живут миллиарды бактерий, и от их состояния зависит, что вырастет. В твоём кишечнике — то же самое. Микробиом — это не «пассажиры». Это орган. Такой же, как печень или сердце. Только состоящий из чужих клеток.
Почва бывает зимней — промёрзшей, тихой. Бывает весенней — оттаивающей, хрупкой. Бывает летней — горячей, плодородной. Бывает осенней — отдающей, замедляющейся.
Тело — так же:
Сезон определяет AI — по тому, что тело рассказало. Ты подтверждаешь или меняешь. Сезон — не оценка. Зима — не «плохо». Лето — не «хорошо». Это просто то, что есть. Почва не стыдится зимы. И твоё тело не должно.
Теперь превратим это понимание в инструмент.
Не медитацию. Не психотерапию. Не самовнушение.
Инструмент, который разрушает заклинание на том уровне, на котором оно было создано — на уровне языка.
Ты пишешь о теле в третьем лице. Не «я болею», а «тело сообщает о боли». Не «я устал», а «тело демонстрирует усталость».
Звучит просто. Эффект — биохимический.
Каждый раз, когда ты заменяешь «я» на «тело», мозг перестаёт воспринимать симптом как угрозу твоему существованию. Тигр исчезает. Кортизол падает. Антенна бактерии считывает покой.
В психологии этот механизм называется когнитивная дефузия — техника из ACT-терапии (Acceptance and Commitment Therapy), разработанной Стивеном Хейсом в 1980-х.
Но доказательства пришли из нейронауки.
Итан Кросс (Мичиганский университет) провёл семь экспериментов с 585 участниками и обнаружил: когда человек описывает свой стресс от третьего лица — он воспринимает ситуацию как вызов, а не как угрозу. Дистресс снижается. Причём это работает даже у людей с высокой тревожностью (Kross et al., Journal of Personality and Social Psychology, 2014).
Джейсон Мозер (Университет Мичигана) пошёл дальше. Он показал участникам пугающие изображения и попросил описать реакцию от первого и третьего лица. fMRI и ЭЭГ показали: при третьем лице эмоциональная активность мозга снижалась за одну секунду. И — ключевое — это не требовало дополнительных когнитивных усилий (Moser et al., Scientific Reports, 2017). Мозг не напрягался. Он просто переставал паниковать.
Одна секунда. Без таблеток. Без тренировки. Без усилий.
Практики дефузии снижают кортизол на 25-30%. Это сопоставимо с СИОЗС (20-40% после адаптационного периода).
Вспомни Главу 32. Пациентам с хронической бартонеллой назначают СИОЗС — и ремиссия наступает. Без антибиотиков. Просто антидепрессант. Потому что СИОЗС снижают кортизол — Сигнал 2 для антенны бактерии. Кортизол падает → антенна: «Спокойно, спим.»
Если таблетка, которая всего лишь снижает стресс, отправляет хроническую инфекцию в ремиссию — значит дело не в силе бактерии. Дело в условиях, которые ты ей создаёшь.
Та же логика — фибромиалгия. PET-сканирование (Albrecht et al., 2019) показало: у пациентов активирована микроглия — воспалительные клетки мозга. Не психосоматика — нейровоспаление. А два из трёх FDA-одобренных препаратов — антидепрессанты. Воспалительное заболевание лечится тем, что снижает кортизол.
Но у антидепрессантов есть цена. Первые 2-4 недели тревога может расти (серотониновая перестройка). СИОЗС перераспределяют серотонин, а 95% серотонина — в ЖКТ, что может влиять на кишечную проницаемость. Ты закрываешь Сигнал 2 (кортизол), но открываешь Сигнал 1 (ЛПС). Синдром отмены — кортизол возвращается с откатом, бактерия получает мощный сигнал пробуждения. Замкнутый круг.
Сравни:
| СИОЗС | «Голос Тела» | |
|---|---|---|
| Начинает работать | через 2-4 недели | с первой записи |
| Кишечник | может повреждать | не трогает |
| Зависимость | да, синдром отмены | нет |
| Стоимость | рецепт, деньги | блокнот и ручка |
| Усилия | ноль (таблетка) | ежедневная практика |
Если сейчас нет сил на практику — СИОЗС может быть первым шагом. Но знай: «Голос Тела» может стать мостом к безопасной отмене. Отмена — только под контролем врача, постепенно, на фоне работающего дневника.
Правило одно: никогда не «я». Всегда «тело».
Записывать всё. Каждая запись — акт разотождествления. Каждый раз, когда пишешь «тело» вместо «я» — мозг учится видеть тело как объект наблюдения, а не как себя.
Вспомни, как ты узнал, что «ты = тело». Не из учебника. Из окружения. Мама сказала «у тебя болит» — и ты поверил, что боль = ты. Убеждение вошло через зеркальные нейроны — систему, которую открыл Джакомо Риццолатти с коллегами в Университете Пармы (1992). Нейроны, которые активируются и когда ты делаешь что-то, и когда смотришь, как это делает другой. Бессознательно. Автоматически.
Заклинание «я = тело» вошло в тебя через наблюдение за другими. И выйдет — тем же путём.
Когда ты видишь, как другой человек пишет «у тела болит голова» вместо «у меня болит голова» — зеркальные нейроны копируют. Без логики. Без усилий. Так же автоматически, как в два года ты скопировал «я болею» от мамы.
Вот почему нужна группа. Не для поддержки. Для переформатирования. Те же нейроны, которые создали заклинание — теперь разрушат его.
Плюс эффект помощника: Фрэнк Риссман в 1965 году показал, что тот, кто помогает, получает больше пользы, чем тот, кому помогают (Social Work, 1965). Современные исследования подтвердили: в дни, когда человек помогает другим, кортизол в ответ на стресс ниже (Social Science & Medicine, 2018). Помогая другим вести дневник — ты лечишь себя.
Медитация глушит сирену. Психотерапия обходит её. «Голос Тела» тушит огонь.
Медитация говорит: наблюдай за дыханием, и мысли уйдут. Но заклинание остаётся. Стоит перестать медитировать — оно возвращается.
«Голос Тела» убирает саму фразу. Заменяет «я болею» на «тело сообщает» — и тигр исчезает. Не потому что ты научился его не бояться. А потому что его больше нет.
Медитация требует тренировки. «Голос Тела» работает с первой записи — потому что действует на том уровне, где было создано заклинание: на уровне языка.
Ты можешь вести дневник в блокноте — как я вёл двадцать лет. Но у блокнота есть слабость: ты не замечаешь свои «я». Ты пишешь «я устал» и не видишь заклинания. Потому что «я» выглядит нормально — изнутри.
Когда ты говоришь голосом — и AI возвращает тебе историю от имени тела — мозг видит разницу со стороны. Ты говоришь «я не могу больше», видишь «тело сообщает о пределе ресурса». И тигр начинает тускнеть. Не потому что ты «принял» болезнь. А потому что угрозы твоему существованию — больше нет. Есть сигнал тела. Кортизол не нужен.
Второе, чего нет в блокноте: ты не видишь других тел. А зеркальные нейроны работают только если есть зеркало. Заклинание «я = тело» вошло через наблюдение за другими — и только через наблюдение выйдет. Когда ты видишь ленту: «тело сообщает о слабости», «тело в зиме», «и моё тело тоже» — твой мозг копирует язык. Не из вежливости. Из биологии.
Ты уже знаешь архитектуру: два источника тревоги (кишечник + кортизол), одна антенна (BatR/BatS), одно решение (среда). Перед тем как перейти к протоколу — один вывод, который меняет всё.
Это самый контринтуитивный вывод книги. И самый важный.
Вся индустрия «иммунобустеров» построена на идее: твой иммунитет слаб, его нужно усилить. Больше витамина С. Больше эхинацеи. Больше «укреплять защиту».
Но бартонелла бежит не от сильного иммунитета. Она бежит от воспаления. А гиперактивный иммунитет — это и есть воспаление. Чем сильнее иммунная система «работает» без координации — тем больше огня. Тем больше причин для бактерии мигрировать.
Задача — не усилить. Задача — успокоить.
Гистамин — перевозбуждает иммунную систему. Тучные клетки выбрасывают гистамин → сосуды раздуваются, воспаление нарастает, среда штормит. Бактерия считывает: нестабильность. Именно поэтому антигистаминная диета работает — она гасит огонь, а не усиливает защиту.
Микробиом — здоровый кишечный микробиом не «усиливает» иммунитет. Он его обучает и успокаивает. Бутират из клетчатки (те самые Clostridia XIVa/IV) — это сигнал для иммунной системы: «Всё в порядке. Не нужно атаковать.» Бутират проникает в Т-клетки и через ингибирование HDAC открывает ген Foxp3 — главный переключатель регуляторных Т-клеток (Tregs). Tregs — это тормоза иммунитета. Без них иммунная система реагирует на всё: еду, пыль, собственные ткани, безобидные белки. Без микробиома — нет бутирата → нет Foxp3 → нет Tregs → нет тормозов → иммунитет в вечном пожаре.
Грэм Рук из Университетского колледжа Лондона назвал это «гипотезой старых друзей» (Old Friends Hypothesis, 2003): не «гигиена» виновата в росте аутоиммунных и воспалительных заболеваний. Виноват разрыв связи с микроорганизмами, которые миллионы лет обучали наш иммунитет. Clostridia, Bacteroides, Bifidobacterium — эти «старые друзья» сопровождали человека с момента появления вида. Мы утратили их за последние 70 лет — антибиотики, кесарево сечение, искусственное вскармливание, рафинированная еда. Результат: массовый крах иммунорегуляции — аутоиммунные заболевания, аллергии, хроническое воспаление, и — внутриклеточные патогены, которых больше некому держать в узде.
Разрушенный микробиом → необученный иммунитет → гиперреакция на всё → хроническое воспаление → антенна бактерии не затыкается ни на минуту.
Апитерапия — сильнейший аллерген. Пчелиный яд — это контролируемая провокация, которая парадоксально успокаивает иммунную систему. Не убивает бактерию (не достигает её). Но меняет иммунный профиль: Th2-ответ модулируется, цитокины перестраиваются, хроническое воспаление утихает. Среда стихает — бактерия засыпает.
LDI (Low Dose Immunotherapy) — пожалуй, самое прямое клиническое подтверждение тезиса этой книги. Метод, разработанный Dr. Ty Vincent: ультраразбавленные антигены бактерий (боррелия, бартонелла, бабезия) в комбинации с ферментом бета-глюкуронидазой вводятся подкожно или под язык. Цель — не убить бактерию и не укрепить иммунитет. Цель — индуцировать регуляторные Т-клетки (Tregs), те самые «тормоза», которые успокаивают гиперактивный иммунный ответ. LDI буквально говорит иммунной системе: «Вот этот антиген. Перестань на него кричать.» И у многих пациентов с хроническим Лаймом и бартонеллёзом симптомы уходят — не потому что бактерия погибла, а потому что иммунная система перестала устраивать пожар. Среда стихла. Антенна замолчала. Это ещё раз подтверждает: симптомы хронической инфекции часто вызваны не самой бактерией, а чрезмерной иммунной реакцией на неё.
Витамин D — не «витамин для костей». Это гормон, один из главных иммуномодуляторов. Витамин D успокаивает избыточные иммунные реакции, подавляет NF-κB (тот самый воспалительный каскад), поддерживает целостность кишечного барьера и снижает проницаемость. У большинства людей с хроническими инфекциями витамин D критически низкий — и это не следствие болезни, а один из механизмов хронизации. Без витамина D иммунная система работает как пожарная бригада без воды: мчится на каждый вызов, но только раздувает пламя.
Море — почему на море становится так хорошо? Солнце → витамин D → успокоение иммунитета. Солёная вода → очищение носоглотки и кожи. Отсутствие аллергенов (городская пыль, плесень). Снижение кортизола (отпуск, расслабление, сон). Магний из морской воды через кожу. Всё это одновременно гасит оба источника тревоги — кишечный и эмоциональный. Среда стихает. Бактерия засыпает. Ты чувствуешь себя здоровым — и ты не ошибаешься. Тело действительно здоровее. Пока ты не вернёшься в город, к стрессу, к глютену, к недосыпу — и всё начнётся заново.
Вот центральная формула: Бактерия спит, когда среда спокойна. Не когда иммунитет «сильный» — а когда тихо.
Протокол = два крыла:
Без одного из крыльев самолёт не летит.
Следующая часть — конкретный протокол. Шаг за шагом.
📋 Протокол в трёх строках:
>
Крыло 1 — Кишечник: Смекта + скользкий вяз (3-4× в день) + колострум (утром) + бифидо-клизма (на ночь). Убрать: алкоголь, сахар, молочку. ОМАД или кето.
>
Крыло 2 — Голос Тела: Каждый симптом — записывать от третьего лица («тело сообщает о...»). Никогда «я».
>
Движение: Начать с недели 2-3. Ежедневно, умеренно.
>
Детали — дальше.
Напоминание. Всё написанное ниже — личный опыт и анализ исследований, не медицинская инструкция. Перед применением — врач.
Протокол простой. Ты ожидал сложного — после тридцати трёх глав о том, как всё запутано. Но в этом и смысл: тридцать три главы нужны были, чтобы убрать всё лишнее. Осталось то, что работает.
Ты прочитал 33 главы. Ты знаешь:
Теперь — конкретный протокол. Шаг за шагом.
Принцип один: не воевать с бактерией, а закрыть оба сигнала пробуждения. Имитировать сухое голодание — обрубить ЛПС — но без голодания. Связать токсины (смекта, скользкий вяз, колострум), восстановить барьер (НАГ, бутират, коллаген), заселить флору (бифидо), минимизировать раздражение (ОМАД). И убрать кортизол — через «Голос Тела».
Три столпа, не два. Крыло 1 (кишечник) + Крыло 2 (Голос Тела) — и движение, которое работает на оба сразу: восстанавливает эндотелий быстрее любой добавки и снижает базальный кортизол через миокины. Ни одно лекарство не делает это одновременно.
Тело получает питание. ЛПС-поток обрублен. Кортизол снижен. Антенна: «Спокойно. Спим.»
Первое и главное. Прекратить агрессивные протоколы. Никаких новых антибиотиков, биоплёночных «бомб», агрессивных голоданий. Каждый стресс — подарок бактерии.
Немедленно: алкоголь — 0, кофеин — 0, сахар — минимум.
Сон — приоритет номер один. Нет экранов за час до сна. Темнота. Прохлада. Режим. Магний перед сном. Одна ночь без сна повышает кортизол на 37-45%.
Если у тебя MCAS. По клиническим наблюдениям, дисфункция тучных клеток встречается у значительной части людей с хроническим бартонеллёзом (Глава 28). Протокол работает именно для этого состояния — закрытый кишечник снижает хроническую стимуляцию тучных клеток ЛПС-потоком, восстановленный DAO разбирает накопившийся гистамин, магний стабилизирует сами клетки. Но хронически активированные тучные клетки могут дать реакцию на новые вещества. Начни с половинных доз. Вводи по одному компоненту в неделю. DAO для тебя — не «при необходимости», а обязательный элемент первых 4 недель.
Цель: имитация сухого голодания. Обрубить поток ЛПС.
1. Смекта — перехват ЛПС. Связывает токсины + обволакивает слизистую. 1-2 пакетика между приёмами пищи.
2. Колострум — биологическая защита барьера. Связывает ЛПС, содержит IgA/IgG (работают локально в кишечнике, не системно), лактоферрин (связывает свободное железо — бактерии не достаётся топливо), факторы роста эпителия. 5-10 г/день натощак. Важно: колострум — не иммуностимулятор. Его иммуноглобулины перехватывают токсины в кишечнике до того, как они попадут в кровь. Это барьерная защита, а не «укрепление иммунитета».
3. НАГ — восстановление муцина. Прямой строительный блок для слизистого слоя. 500-1500 мг/день натощак.
4. Акациевое волокно — пребиотик → бутират. Стимулирует выработку топлива для кишечных клеток. 5-10 г/день. ⚠️ Начинать не раньше 2-3 недели протокола — только когда бифидо прижились и пожар утих. Клетчатка до этого момента кормит патогенов, а не полезную флору. Подробнее — раздел «Карнивор».
5. Бутират — прямое топливо для кишечника. Укрепляет барьер изнутри. 300-600 мг/день.
6. Коллаген 1+3 — восстановление всего. Бартонелла разрушает коллаген везде. 10-15 г/день.
7. Скользкий вяз — натуральный «залепить всё». Порошок из внутренней коры вяза скользкого (Ulmus rubra) содержит около 7% слизистых полисахаридов. Их химическая основа — разветвлённые цепи галактуроновой кислоты и L-рамнозы в главной цепи, с боковыми ответвлениями из D-галактозы и 3-O-метил-D-галактозы. При контакте с водой эта структура за секунды набухает и образует вязкий коллоидный гель — плотный, скользкий, прозрачный. Он буквально обволакивает слизистую оболочку кишечника изнутри, создавая физический барьерный слой толщиной в несколько миллиметров. По консистенции и функции — почти идентичен муциновому слою, который здоровая слизистая должна секретировать сама.
Этот гель снижает поток ЛПС в кровь тремя путями одновременно:
Важное отличие от холестирамина: холестирамин прямо улавливает ЛПС в просвете (90% за 15 минут in vitro). Скользкий вяз действует косвеннее и медленнее — но без его побочек (об этом ниже).
Принципиально важно: 3-4 раза в день, не 1-2. Пребиотический эффект накопительный, но гелевый барьер нужно обновлять — особенно перед едой, когда в кишечник поступают желчь и пища. Принимай за 20-30 минут до еды, 1-2 г × 3-4 раза в день. Натощак — лучший вариант для максимального покрытия слизистой.
8. Бифидобактерии в клизме — прямая доставка. 5-10 капсул чистых бифидо (без лактобацилл!) в 100-150 мл тёплой воды. Каждый день первую неделю, потом 2-3 раза в неделю.
9. Магний — кофактор для коллагена и стабилизатор тучных клеток. 400-600 мг/день. Цитрат, глицинат или малат. Магний блокирует входящие кальциевые каналы тучных клеток — дегрануляция снижается. Если у тебя MCAS, это не второстепенный кофактор, а приоритет.
10. Витамин C — антиоксидант и кофактор коллагена. 1-3 г/день. Не как «иммунобустер» (помнишь — иммунитет и так перевозбуждён), а как строительный материал: без витамина C коллаген не собирается. Это ремонт тканей, не стимуляция иммунитета.
11. pH-коррекция — гашёная сода. 1/4-1/2 ч.л. на стакан воды 1-2 раза в день между едой.
При СИБР (синдром избыточного бактериального роста в тонком кишечнике) любая нерастворимая клетчатка — это проблема: она кормит патогенных бактерий раньше, чем доберётся до полезных в толстом кишечнике. Свежие отжатые соки решают эту задачу иначе: питательные вещества поступают, мякоть — нет.
Сок капусты — противовоспалительная защита слизистой.
Важно: добавки L-глутамина при бартонелле противопоказаны — бактерия питается глутамином (Глава 27). Сок капусты работает иначе.
Капуста содержит глюкозинолаты (предшественники сульфорафана) и антоцианы — мощные противовоспалительные полифенолы, которые непосредственно снижают активацию NF-κB в кишечном эпителии. Кроме того, сок создаёт слабощелочную среду в просвете кишечника, снижая pH-стресс, который считывает антенна BatR/BatS. Натуральный S-метилметионин (витамин U) в капустном соке ускоряет регенерацию слизистой — именно этим объясняется его традиционное применение при язвах. И — принципиально важно — сок без мякоти не даёт ферментативного субстрата патогенам в тонком кишечнике: никаких газов, никакого ЛПС-шторма.
Дозировка: 150-200 мл свежеотжатого сока (зелёная капуста, без кипячения) 1-2 раза в день натощак или между едой.
Сок сельдерея — полифенолы и нет клетчатки.
«Натриевые кластерные соли» сельдерея — термин из популярной литературы (Anthony William / Medical Medium), не подтверждённый в рецензируемой науке. Но реальные механизмы у сельдерея есть: апиин (флавоноид апигенин-7-апиозил-глюкозид) — противовоспалительный, снижает NF-κB активацию; фталиды — релаксанты гладкой мускулатуры, улучшают перистальтику; высокое содержание воды + электролитов.
Главное практическое свойство: сок сельдерея почти полностью бесклетчаточный при отжиме, имеет щелочную реакцию, и хорошо переносится при СИБР и СРК там, где твёрдые овощи вызывают симптомы.
Важная оговорка: Anthony William — не врач и не учёный. Его объяснения механизмов не имеют научного подтверждения. Но сам факт, что многие люди с хроническими кишечными проблемами сообщают об улучшении на соке сельдерея — вероятно, объясняется просто: нет клетчатки → нет корма для патогенов → меньше газа → меньше воспаления. Это не магия. Это базовая биохимия СИБР.
Дозировка: 240-480 мл утром натощак (классическая рекомендация Medical Medium). Можно начать с меньшего объёма.
Общий принцип соков при СИБР: свежеотжатые, без мякоти, без сахара, без пастеризации. Утром натощак — максимальный контакт с кишечником без конкуренции с едой. При ухудшении симптомов — уменьши объём или откажись от сельдерея (у части людей с СИБР даже соки дают реакцию из-за природных FODMAP).
Это стартовые дозировки. При хорошей переносимости в течение первой недели — повышай до верхней границы диапазона (указан выше для каждого компонента).
Утро (натощак): Колострум 5 г + НАГ 500 мг + Скользкий вяз 2 г + Витамин C 1 г
За 20-30 минут до каждого приёма пищи: Скользкий вяз 1-2 г (каждый раз, не только утром — гелевый барьер нужно обновлять перед едой)
Между приёмами пищи: Смекта 1 пакетик
День: Коллаген 10 г + Акация 5 г + Бутират 300 мг + Магний 200 мг
Вечер: Смекта 1 пакетик + Колострум 5 г + НАГ 500 мг + Магний 200-400 мг + Витамин C 1 г
Перед сном: Бифидо-клизма
При необходимости: Сода при закислении.
DAO 10 000-20 000 HDU перед едой — если у тебя крапивница, мигрени, учащённое сердцебиение после еды, сильная непереносимость продуктов или подтверждён MCAS. При MCAS — не опция, а обязательный элемент первых 4 недель (см. блок выше). DAO (диаминоксидаза) — фермент, расщепляющий гистамин в кишечнике. Помнишь Главу 28: антибиотики и повреждение слизистой убивают DAO — и гистамин начинает накапливаться. Временная добавка DAO перекрывает этот дефицит, пока кишечник восстанавливается. Как только барьер зажил (4-8 недель), DAO возвращается сам.
Минимальный набор: Смекта + Колострум + Бифидо + Магний = ~$70-100/мес
Полный протокол: все 11 компонентов = ~$150-200/мес
Этот протокол — не лекарство. Это набор нутрицевтиков и пищевых добавок. Но даже у безобидных веществ есть ограничения.
Смекта. Адсорбирует не только токсины — адсорбирует любые лекарства. Если ты принимаешь антибиотики, антикоагулянты, гормональные или кардиологические препараты — интервал минимум 2 часа до и после смекты. Иначе она свяжет твоё лекарство и выведет его, не дав подействовать. Противопоказана при непроходимости кишечника.
Колострум. Содержит молочный белок. Аллергия на молоко = нельзя. Непереносимость лактозы — с осторожностью (большинство качественных колострумов низколактозные, но проверяй). При аутоиммунных заболеваниях — осторожно: колострум содержит иммуноглобулины и факторы роста, которые теоретически могут усилить воспалительный ответ.
НАГ (N-ацетилглюкозамин). При аллергии на моллюсков — проверь источник (если получен из хитина — нельзя). При диабете — контролируй сахар (данные противоречивы, но лучше знать).
Скользкий вяз. Как и смекта — может замедлять всасывание лекарств (принимай с интервалом 1-2 часа). Беременность — с осторожностью.
Коллаген. Если морской — проверь на аллергию к морепродуктам. Некоторые формулы содержат кальций — осторожно при гиперкальциемии.
Бифидо-клизмы. Не делать при иммунодефиците (риск бактериемии), повреждениях прямой кишки, геморрое в острой фазе, после операций на кишечнике. Стерильность оборудования — обязательна.
Магний. Осторожно при почечной недостаточности — почки не выведут избыток. Снижает всасывание тетрациклинов и фторхинолонов (интервал 2 часа). Высокие дозы — диарея (это нормально, снизь дозу).
Витамин C. Осторожно при оксалатных камнях в почках и гемохроматозе (избыток железа). Дозы выше 3 г — диарея.
Сода. Натрий. Осторожно при гипертонии, отёках, сердечной недостаточности. Не принимать при язве желудка. Не совмещать с литием.
ОМАД и кето. Не подходят для: детей и подростков, беременных и кормящих, людей с сахарным диабетом 1 типа (без корректировки инсулина — гипогликемия), людей с расстройствами пищевого поведения, людей с надпочечниковой недостаточностью.
Общее правило. Это стартовые дозы. При хорошей переносимости повышай до верхней границы диапазона. Если принимаешь любые рецептурные препараты — покажи этот список врачу. Пять минут консультации могут предотвратить проблему.
Многие LLMD-врачи назначают холестирамин (Questran) — рецептурный ионообменный сорбент. Он работает: связывает ЛПС, жёлчные кислоты, микотоксины в кишечнике и буквально «замуровывает» их в нерастворимый комплекс, который выводится с калом. Именно поэтому пациенты с хроническими клещевыми инфекциями и CIRS (синдром хронического воспалительного ответа) часто сообщают об улучшении на холестирамине — даже когда думают, что лечат «плесень». Механизм тот же: блокада ЛПС-потока → антенна не получает сигнала → воспаление снижается.
Но у холестирамина есть серьёзная проблема — он не различает «плохое» и «хорошее»:
Скользкий вяз делает то же самое (физический перехват токсинов в просвете кишечника, создание гелевого барьера) — без всех этих побочек. Не рецептурный. Не обедняет жирорастворимые витамины. Не мешает лекарствам при правильном интервале (1-2 часа). Не вызывает запора — наоборот, мягко нормализует транзит.
Смекта + скользкий вяз × 3-4 раза в день = аналог холестирамина для обычного человека без рецепта.
Кишечный протокол обрубает Сигнал 1 (ЛПС). Но если Сигнал 2 (кортизол) продолжает кричать — бактерия всё равно не заснёт. И наоборот: если ты только ведёшь дневник, но кишечник дырявый — ЛПС продолжит будить бактерию каждый день. «Голос Тела» без закрытого кишечника — медитация на тонущем корабле.
Твоё тело — не ты. У него есть голос — и твоя задача научиться его слышать. Когда ты слушаешь тело со стороны — симптом остаётся данными. Не угрозой. Кортизол не поднимается.
Это когнитивная дефузия — техника из ACT-терапии (механизм подробно — в Главе 35). Исследования: снижает кортизол на 25-30%.
НИКОГДА не «я». ВСЕГДА «тело».
Лучше голосом. Когда ты произносишь это вслух — мозг обрабатывает иначе. Голос — действие, которое закрепляет разотождествление.
Нужна группа. Зеркальные нейроны — когда видишь, как другой говорит «у тела болит» вместо «у меня болит», мозг копирует автоматически. Плюс хелпер-терапия: помогая другим — лечишь себя.
Ты можешь найти группу сам. Или прийти туда, где тела уже говорят — об этом в конце книги.
Мигрирующий моторный комплекс (MMC) — уборочная бригада кишечника. MMC — циклическая волна перистальтики каждые 90–120 минут. Сметает остатки пищи, бактерии и дебрис. Любое поступление пищи немедленно останавливает MMC. Дробное питание выключает этот механизм → СИБР → больше ЛПС.
ОМАД даёт MMC работать 23 часа в сутки.
Аутофагия. Длительное голодание запускает клеточную уборку — заражённые эндотелиальные клетки (с ядром) перевариваются. Важная оговорка: основной резервуар бартонеллы — эритроциты — аутофагии недоступен (они безъядерные, без лизосом). Поэтому аутофагия убирает вторичный резервуар, не главный. Именно поэтому цель протокола — не уничтожение бактерии, а изменение среды.
Инсулин. Один приём — один пик. Меньше качелей → меньше воспаления.
ОМАД + кето: жиры 70-80%, умеренный белок, углеводы до 20-30 г. Допустимы зелёные овощи.
ОМАД + карнивор: только животные продукты. Ноль раздражителей. Мясо перевариваются почти полностью в верхнем отделе ЖКТ — до толстой кишки ничего не доходит. Патогенная флора не получает субстрата. Иммунитет успокаивается. А бутират для Tregs ты подаёшь напрямую — трибутирином (Глава «Бутират»).
Карнивор — не навсегда. Это фаза острого заживления (30–90 дней). Потом — осторожная реинтродукция: один продукт за раз, ждёшь 72 часа, следишь за реакциями. Цель — персональная карта еды, построенная на зажившем кишечнике. Детальный план — в Главе «Почему люди заканчивают на карниворе».
Если карнивор кажется слишком радикальным — начни с кето. Это мягче, но медленнее. Кето допускает некоторые растительные продукты — и при тяжёлом СИБР или множественной непереносимости этого может быть недостаточно. Подробнее — там же.
Избегать: алкоголь, сахар, кофеин, вся молочка (молоко, йогурт, кефир, сыры, мороженое, творог), ферментированные продукты, копчёности, томаты, шпинат, цитрусовые. По молочке — три механизма вреда одновременно: гистамин (ферментированное), казеин А1 (открывает барьер), лактоза (корм для патогенов при СИБР). Подробнее — Глава «Почему люди заканчивают на карниворе».
Бартонелла живёт в эндотелии. Именно состояние твоего эндотелия определяет, есть у тебя симптомы или нет. Не количество бактерий. Не титры в анализах. Эндотелий.
И ни одно лекарство не восстанавливает эндотелий так быстро, как физическая нагрузка. Ни статины. Ни антиоксиданты. Ни добавки.
Когда ты двигаешься, кровь ускоряется. Ускоренный кровоток создаёт напряжение сдвига (shear stress) — механическую силу, которая действует на стенки сосудов. Эндотелий это чувствует и отвечает:
Метаанализ 305 исследований показал: физическая нагрузка сопоставима или превосходит лекарства по снижению сердечно-сосудистой смертности (Naci & Ioannidis, BMJ, 2013). Ни один препарат не запускает одновременно все пять механизмов восстановления эндотелия.
Скорость: через 4 недели регулярных нагрузок — измеримое улучшение эндотелиальной функции. Через 8 недель — начало структурного ремоделирования (Green et al., Physiological Reviews, 2017).
Бартонелла прячется в двух местах: в эндотелии и в эритроцитах. Спорт бьёт по обоим.
Регулярная физическая нагрузка запускает усиленное кроветворение — костный мозг производит больше молодых эритроцитов. У тренированных людей средний возраст красных клеток ниже, мембраны — крепче, антиоксидантная защита — выше. Старые, ослабленные эритроциты быстрее выводятся и заменяются новыми.
Что ещё важнее: тренировки повышают активность антиоксидантных ферментов внутри эритроцитов — каталазы, глутатионпероксидазы, пероксиредоксина-2. Те самые ферменты, которые стабилизируют мембрану и защищают от окислительного повреждения. Крепкий эритроцит с высоким уровнем глутатиона — более сложная мишень для бартонеллы.
И каждая тренировка — это кислород. Насыщение крови кислородом улучшает доставку O₂ в ткани, а оксигенированные ткани — менее благоприятная среда для микроаэрофильных патогенов.
Вот почему регулярная физическая активность — не «дополнение к лечению». Это и ЕСТЬ лечение. Для эндотелия. Для эритроцитов. Для кортизола. Для иммунитета. Никакая добавка, никакой протокол не запускает одновременно ВСЕ эти механизмы.
Человеческое тело тысячи лет жило в движении, ело то, к чему привык кишечник, спало с закатом, просыпалось с рассветом. Не последние тридцать лет — с доставкой еды, экранами до трёх ночи и сидением по двенадцать часов в день. Организм умеет защищаться — если ты дашь ему условия, для которых он эволюционировал. Нормальный сон. Нормальная еда. Нормальное движение. Это не романтика — это биология.
Есть распространённое заблуждение: «спорт укрепляет иммунитет». Для человека с бартонеллой это неточная формулировка. Потому что проблема не в слабом иммунитете — в расторможенном.
Воспалённый эндотелий — это не просто дом бартонеллы. Это поле боя: иммунная система бьёт по нему снова и снова, каждый раз усиливая воспаление. Круговая атака — бактерия в эндотелии, иммунитет бьёт по эндотелию, больше воспаления, больше сигналов для бактерии.
Физическая нагрузка разрывает этот круг не через «усиление» — а через регуляцию. Конкретные механизмы:
Результат: иммунная система не «сильнее» — она точнее. Меньше атак на собственный эндотелий. Больше контроля над внутриклеточными патогенами. Антенна бактерии слышит: воспаление снижается — пора спать.
Скелетные мышцы — это эндокринный орган. При сокращении они выделяют миокины — сотни противовоспалительных молекул (Pedersen & Febbraio, Physiological Reviews, 2008):
Каждая тренировка — это импульс противовоспалительных гормонов. Миокины нормализуют ось HPA (гипоталамус-гипофиз-надпочечники), снижают базальный кортизол, улучшают чувствительность к инсулину.
Мои детские симптомы — тики, тревожность, туман в голове — ушли, когда по совету одного из врачей, который тоже не понимал что со мной происходит, меня отдали в военную школу. Спорт там был религией: 3-4 часа каждый день, разные дисциплины. Симптомы ушли за 3-4 месяца.
Я тогда не знал почему. Теперь знаю: ежедневные нагрузки восстановили эндотелий, миокины подавили воспаление, кортизол нормализовался. Антенна бартонеллы получила сигнал: «спи».
Честное предупреждение. Когда ты начинаешь упражняться после долгого перерыва:
Головокружения, шум в ушах, нарушение баланса — типичные жалобы хроников, которые начинают тренироваться. Это временно. Нужно перетерпеть.
Вестибулярный аппарат (лабиринт) снабжается лабиринтной артерией — это концевая артерия без обходных путей. Если кровоснабжение нарушено — компенсации нет. 15 секунд без кровотока — и слуховой нерв перестаёт работать.
У хроников, которые мало двигаются (а многие просто лежат целыми днями), происходит катастрофа:
Постельный режим — самое опасное, что ты можешь сделать при хронической бартонелле.
От сосцевидного отростка (за ухом) до грудины и ключицы тянется musculus sternocleidomastoideus — грудино-ключично-сосцевидная мышца (SCM). Рядом с ней проходят сонная артерия и яремная вена — главные магистрали кровоснабжения головы.
Когда человек лежит без адекватной поддержки головы — SCM хронически напряжена. Когда человек в стрессе — SCM напряжена. Результат:
Что делать:
Не в острой фазе. Когда кишечник уже закрывается (неделя 2-3 протокола).
Ходьба (15-20 мин) → быстрая ходьба → лёгкий бег → силовые. Каждый день. Без пропусков. Умеренно и регулярно всегда лучше, чем агрессивно и редко.
Головокружение в первые дни — нормально. Это бартонелла выходит из обновляющегося эндотелия. Продолжай. Через 2-4 недели станет легче. Через 3-4 месяца — другой человек.
Дни 3-5: Волны просветления. Минуты ясности. Потом откат. Не обольщайся — это сигнал, что ЛПС-поток ослаб.
Неделя 1: Волны чаще. Возможно вздутие от акации.
Неделя 2: Стул лучше. Волны длиннее.
Неделя 3: Если работает — почувствуешь точно. Меньше тумана, тревоги, больше энергии.
Месяцы 1-3: Активная фаза — полный протокол ежедневно.
Месяцы 3-6: Поддерживающая — снижение доз, расширение диеты.
Всё, что ты прочитал до этого момента, вело сюда. Не к бактерии. Не к протоколу. К пониманию, что именно сломано — и почему название инфекции не имеет значения.
Горовиц (Horowitz, International Journal of General Medicine, 2019) обследовал 200 пациентов с хроническим лаймом. У 80% нашли реактивированный Эпштейн-Барр. У 81% — HHV-6. У 82% — микоплазму. У 52% — бабезию. У 46% — бартонеллу.
Не одна инфекция. Пять. Шесть. Одновременно.
Задай вопрос: если бартонелла — причина, почему у этих же людей активны вирусы, которые не переносятся клещами? Эпштейн-Барр есть у 95% взрослого населения. HHV-6 — у 90%. Они спят. У здоровых — спят десятилетиями.
Что их разбудило?
Два сигнала. Те же два.
Два сигнала. ЛПС из дырявого кишечника — хроническое воспаление. Кортизол из хронического стресса — подавляет именно тот тип иммунитета, который держит вирусы спящими.
Кортизол напрямую включает вирусы. Это не метафора. Учёные нашли конкретный ген у вируса Эпштейн-Барр, который кортизол активирует — переключатель из спящего в активный. С герпесом — то же самое. Мышам вводили кортизон — и хламидия, которая мирно спала в тканях, немедленно просыпалась.
А вот что происходит при лонг-ковиде: вирус просыпается → иммунитет бьёт по кишечнику → кишечник протекает → ЛПС в кровь → воспаление → вирус просыпается ещё сильнее. Петля замкнулась.
Это не бартонелла. Это не Эпштейн-Барр. Это не микоплазма. Это среда. Когда она горит — просыпается всё, что спало.
У людей с синдромом хронической усталости нашли не «слабый» и не «сильный» иммунитет. Расторможенный. Реагирующий на всё. Порог срабатывания снижен — и иммунная система стреляет по любому поводу.
Вот суть всей книги в одном абзаце: инфекция не ломает иммунитет. Сломанный иммунитет приглашает инфекцию. Дырявый кишечник, хронический кортизол, подавленные Treg, расторможенный NF-κB — это те же самые ворота, через которые входят аутоиммунные заболевания. Хашимото, рассеянный склероз, болезнь Крона, хронический лайм, лонг-ковид — всё это разные названия для одного и того же состояния: иммунная дисрегуляция. Разница лишь в том, что вошло в ворота — аутоиммунная атака или тихий патоген. Ворота — одни и те же.
Если ты лечишь бартонеллу пятый год антибиотиками без результата — ты закрываешь не ту дверь. Закрой ворота.
Протокол работает не потому, что он «лечит бартонеллу». Он работает, потому что он закрывает ворота. Закрытый кишечник + тихий кортизол — это не «лечение бартонеллы». Это восстановление иммунной регуляции, на которой стоит любое лечение:
Вот почему этот протокол работает у людей, которым не помогли годы антибиотиков. Он не убивает бактерию. Он восстанавливает иммунную регуляцию. А когда ворота закрыты — неважно, что за ними стоит. Бартонелла, EBV, микоплазма, аутоиммунный процесс — всё затихает.
Если через 3 недели нет изменений — исключи: РС, тяжёлые аутоиммунные, структурные эндокринные нарушения. Не влюбляйся в диагноз. Здоровье важнее правоты.
Ты не вылечил бартонеллу. Это невозможно — и не нужно. Ты не убил Эпштейн-Барр — он есть у 95% взрослых, и он никуда не денется. Ты не уничтожил HHV-6, микоплазму, хламидию пневмонию. Они все в тебе. Как и раньше.
Но раньше они не спали.
Ты восстановил среду. Закрыл ворота — те самые, через которые входит всё: бартонелла, реактивированные вирусы, аутоиммунные каскады. Ворота одни — ЛПС из дырявого кишечника и кортизол из хронического стресса. Ты закрыл оба.
Закрытый кишечник: ЛПС больше не кричит «нестабильно» через стенку. Вирусы, которые просыпались от хронического воспаления — Эпштейн-Барр, HHV-6, герпес — теряют сигнал к активации. Тихий кортизол: тело перестало быть угрозой для самого себя. Кортизол больше не щёлкает генетический переключатель ВЭБ из спящего режима в активный. Восстановленный эндотелий: бактерии некуда мигрировать в поисках воспалённой стены. Если есть MCAS — тучные клетки получили обратно DAO и магний, и перестали стрелять по всему подряд.
А аутоиммунные процессы — Хашимото, рассеянный склероз, болезнь Крона — держались на том же топливе: ЛПС через TLR4 запускал воспалительный каскад, подавленные Treg не могли его остановить, расторможенный иммунитет бил по своим тканям. Ты не лечил аутоиммунное заболевание. Ты убрал то, что его кормило.
Туман в голове уходит, когда капилляры мозга перестают воспаляться. Звон в ушах уходит, когда восстанавливается микроциркуляция в лабиринте. Ночные поты прекращаются, когда волны бактериемии стихают. Мышечная боль уходит, когда эндотелий перестаёт быть полем боя. Хроническая усталость отступает, когда митохондрии перестают получать удар ЛПС.
Это не победа над бактерией. Это не победа над вирусом. Это восстановление иммунной регуляции — того состояния, в котором тело само решает, кому спать, а кому нет.
Это не победа. Это мир.
Джейк Пикер не дожила до этой информации. Ты — дожил.
Самая частая причина отката — не болезнь. Это желание ускорить процесс.
Тело улучшается. Появляется надежда. И вместе с ней — нетерпение. Хочется сделать больше. Почистить кишечник. Запустить что-то «мощное». Добавить пробиотик с пометкой «супер» или «профи».
И вот что происходит.
Сценарий первый: агрессивные пробиотики
Есть категория пробиотиков, которые не просто заселяют — они уничтожают. Продукты с бактериофагами (фаговые коктейли), с пометкой «почвенные» или «спорообразующие», «ультрамощные» пробиотические квасы, пробиотики с ферментами, бьющими по биоплёнке.
Механизм: фаги и мощные пробиотики за часы убивают условно-патогенную флору. Флора гибнет — и выбрасывает ЛПС в просвет кишечника. Весь разом. Одновременно.
Это не хёркс. Это не «хороший знак детокса». Это массированный выброс ЛПС через ещё незажившую стенку прямо в кровь.
BatR/BatS читает: «Среда горит». Бактерия просыпается. Начинает мигрировать. Ты получаешь волну хуже, чем была до начала протокола. Откатываешься на 2-3 месяца. Решаешь: «не подошло, надо что-то другое». И начинаешь всё заново.
Сценарий второй: чистки
Солевые чистки. Касторка. Кишечный лаваж. Клизмы с кофе или травами. Голодание больше 3 дней.
Логика понятна: «смою всё лишнее, начну с чистого листа». Но слизистая — не труба. Это живая ткань, которая сейчас в процессе восстановления. Агрессивное промывание срывает только что образовавшийся муциновый слой. Уничтожает бифидо, которые ты только заселил. Обнажает эпителий.
Результат тот же: ЛПС → бартонелла → откат.
Сценарий третий: нетерпение волн
Волны будут. Это нормально. День плохой — день хороший. Неделя хуже — неделя лучше. Это не провал протокола. Это нормальная динамика восстановления.
Но в плохой день срабатывает паника. Импульс: «нужно что-то изменить, добавить, убрать». Ты меняешь одно, потом другое. Каждое изменение — стресс для кишечника. Стресс → кортизол → Сигнал 2. Бактерия не засыпает.
Главная причина всего этого одна: ты не видишь свой прогресс.
И анализ в этот момент не помогает — он добавляет шум, а не сигнал (подробнее — раздел выше).
Когда волна накрывает — кажется, что ничего не изменилось. Что три недели потрачены впустую. Что нужно что-то радикальное. Но если бы у тебя был дневник за эти три недели — ты бы увидел: туман появляется реже. Ночные поты слабее. Интервалы между волнами длиннее.
Это и есть прогресс. Он не линейный. Он не виден без фиксации.
Голос Тела — не опция. Это инструмент принятия решений.
Не для того, чтобы «выражать себя». Для того, чтобы волна не управляла твоими решениями. Ты смотришь на дневник и видишь: последние три недели в среднем лучше, чем три недели до них. Волна сегодня — это временно. Это не сигнал менять протокол.
«Голос Тела» — это и есть якорь. Не просто запись — зафиксированная динамика, которую можно увидеть и сравнить. Чтобы волна не управляла твоими решениями.
Но дневник делает ещё кое-что. Он тренирует разотождествление.
Каждый раз, когда ты пишешь «тело сообщает о тяге» вместо «я хочу» — ты создаёшь дистанцию между собой и нейронным рефлексом. Маленькую. Но реальную. Нейронная связь не ослабевает от подавления — она ослабевает, когда перестаёт получать автоматическое выполнение. Ты слышишь сигнал. Не исполняешь. Записываешь.
Провод теряет напряжение.
И ещё одна вещь, которую не даст ни один анализ: ты видишь, что другие тела проходят то же самое. Тот же туман, та же волна, та же паника «всё плохо». «Голос Тела» — это не просто твой дневник. Это сеть тел, каждое из которых записывает честно. В момент паники — открываешь, читаешь чужой откат, видишь: прошло. Через три недели — прошло. Это не слова поддержки. Это доказательства, оставленные другими наблюдателями.
Правило откатов: если стало хуже — сначала запиши. Потом подожди 5 дней. Потом анализируй. Не наоборот.
Ты не убил бактерию. Она в тебе. Как у половины Токио. Разница: твоя среда говорит «спи».
Правила:
Обострения будут. Редко. Не паникуй → запиши → вернись к базе → убери триггеры → 3-5 дней. Раньше = месяцы ада. Теперь = дни неудобства.
Я не врач. Не биолог. Не учёный.
Я — предприниматель, который умеет находить системные решения для сложных проблем. Именно поэтому я читал науку, а не форумы. Предприниматель видит систему там, где специалист видит свой кусок. Это то, чем я занимаюсь всю жизнь — разбираю системы, нахожу узкие места, строю решения.
Когда я начал читать научные работы по бартонелле — PubMed, Breitschwerdt, Johns Hopkins — я увидел то, что привык видеть в бизнесе: все смотрят на симптомы, никто не смотрит на систему.
Врачи атакуют бактерию. Психологи работают с головой. Гастроэнтерологи лечат кишечник. Каждый видит свой кусок. Никто не видит слона целиком.
А слон — вот он: бактерия слушает среду. Среда горит. Бактерия бежит. Тушить нужно не бактерию — а среду. Кишечник + кортизол + воспаление. Одновременно. Системно.
Когда я применил это к себе — результат пришёл за недели. Не за годы. За недели. После больше чем десяти лет.
Я не стал «здоровым». Я стал человеком, у которого бактерия спит. Как у половины Токио.
Самое сложное — не кишечник. Кишечник — это протокол, схема, добавки. Сложно, но понятно.
Самое сложное — перестать быть своей болезнью.
Больше десяти лет я был «больным». Каждое утро: как я себя чувствую? Плохо. Я болею. Я страдаю. Я — субъект страдания. И кортизол взлетал. И антенна кричала. И бактерия просыпалась.
Есть видео с паркура от первого лица — POV с высоты. Руки хватаются за карниз, под ногами — пропасть. Ты смотришь секунду — и тело напрягается без твоего участия. Ноги, грудь, плечи — всё. Ты знаешь, что ты в безопасности, сидишь в кресле. Тело — не знает. Оно реагирует на образ как на реальность.
Вот что происходит, когда ты говоришь «я болею» каждое утро. Ты не просто описываешь — ты ставишь тело в тот же режим, что человека над пропастью. Постоянно. Годами. Кортизол — это не слабость. Это тело, которое поверило твоему POV. Которому сказали: ты на канате между небоскрёбами. И оно — отреагировало.
Когда я начал говорить «тело чувствует тяжесть» вместо «мне плохо» — что-то щёлкнуло. Не мистика. Не аффирмации. Нейропластика. Мозг услышал разницу: это не ты умираешь — это машина требует обслуживания. И кортизол упал. Реально. Измеримо.
Я вёл блокнот двадцать лет. Но блокнот не ловил мои «я». Он не показывал паттерны. Он не давал увидеть, что другие тела чувствуют то же самое.
Поэтому я построил то, что мне самому было нужно. getremission.com — «Голос Тела». Ты говоришь голосом. AI слышит и переводит на язык тела. Ты видишь свою запись со стороны — от имени тела, а не от имени страдания. И видишь ленту: другие тела, другие сезоны. Ты — не один.
Это не бизнес-проект. Это инструмент, который я хотел иметь ещё тогда, в 27.
Я долго не мог написать этот раздел. Потому что фраза "болезнь — это подарок" звучит как слова человека, который уже вышел с другой стороны и забыл, как было плохо.
Я не забыл.
Но есть факты, которые я не могу отрицать.
Без болезни — не было бы Ладдака. Не было бы одиннадцати дней без воды. Не было бы «Голоса Тела». Не было бы этой книги. Не было бы понимания собственного тела, которого нет у большинства людей, считающих себя здоровыми.
Психологи до диагноза помогли мне начать искать себя. Это была первая трещина в конструкции «успешный предприниматель, всё контролирует». Болезнь взломала конструкцию полностью. Не как катастрофа. Как инструмент.
Я не стал другим человеком несмотря на болезнь. Я стал другим человеком благодаря ей. Разница не словесная — она принципиальная.
«Несмотря на» — это история жертвы, которая выжила.
«Благодаря» — это история системы, которая сломалась в нужном месте.
Тело сломало всё лишнее: ложный темп, чужие ожидания, иллюзию контроля. Оставило только то, что выдерживает давление без потери себя.
Я не скажу, что однажды ты будешь благодарен болезни. Может быть, да. Может быть, нет. Это не имеет значения для протокола.
Но я скажу одно: то, что ты сейчас проходишь — не только про выживание. Это про то, кем ты станешь, когда среда наконец скажет «спи».
Ты сражаешься не с той войной. Враг не хочет тебя убить. Он хочет спать.
Каждый второй в Токио живёт с бартонеллой. Они не «вылечились». Они не болеют. Потому что их среда говорит бактерии: «Спи».
Ты можешь быть одним из них. Не через годы. Через недели.
Закрой кишечник. Убери пожар. Дай телу голос. Перестань быть своей болезнью.
Бактерия заснёт. И ты наконец начнёшь жить.
Детальный разбор научных данных — в Приложении Б.
Данные из единственного прямого исследования антибиотиков внутри человеческих эритроцитов (Rolain et al., 2003, Antimicrobial Agents and Chemotherapy) и сопутствующих работ:
Азитромицин. В нейтрофилах накапливается в 230-3900 раз выше плазмы (Panteix et al., 2013). В эритроците — 0.15 мг/л при плазменной 0.40 мг/л. В 2.5 раза ниже плазмы. Механизм: в ядерных клетках работает ионный захват в лизосомах (pH 4.5) — антибиотик застревает. Эритроцит не имеет лизосом — лекарство проходит насквозь.
Доксициклин. Проникает ~18% от плазменной концентрации. 92% доксициклина в крови связано с белками — недоступно. В модели эритроцитов с B. quintana — не бактерициден.
Гентамицин. При 3 мкг/мл снаружи внутрь проникает 0.26 мкг/мл (8.7%). Пик за 24 часа, дальше не растёт. При такой концентрации не убивает даже внеклеточную бартонеллу. Работает только при выходе бактерий из эритроцита в кровоток.
Фторхинолоны. В макрофагах — 12x плазмы. В эритроцитах — не накапливаются. Не бактерицидны. 74% персистеров выживают даже в пробирке (Johns Hopkins).
Рифампин. В лейкоцитах — 9x накопление. Бактерициден при 4 мкг/мл снаружи. Данных по интраэритроцитарной концентрации почти нет — никто толком не исследовал.
Бета-лактамы (пенициллины, цефалоспорины). Не проникают ни в ядерные клетки, ни в эритроциты.
Dr. Edward B. Breitschwerdt — более 700 публикаций. Директор Intracellular Pathogens Research Laboratory в NC State. Он не говорит «мы научились это лечить». Он говорит: мы даже не проверяем.
Dr. B. Robert Mozayeni — бывший президент ILADS. Ведёт сотни пациентов с хроническими состояниями. Мы даже толком не диагностируем. О лечении — молчание.
Исследование Johns Hopkins: «...показали слабую способность к эрадикации клеток стационарной фазы». Слабую способность. Научный язык для «не работает».
Все исследования доступны в PubMed.
Есть вопрос, который всегда висит в воздухе: если всё это правда — почему официальная медицина молчит?
Ответ некомфортный. Но он есть.
Диагностические тесты — это патенты.
Galaxy Diagnostics — компания, основанная Breitschwerdt, — держит патент на технологию BAPGM (обогащённой культуры). Единственный надёжный метод диагностики. Но он дорог, не покрывается большинством страховок, и доступен только в специализированных лабораториях.
Стандартные серологические тесты на лайм производят несколько компаний — и они не заинтересованы в том, чтобы диагностика «выходила» за пределы боррелии. Чем шире диагноз — тем сложнее управлять рынком диагностики.
Хроническая болезнь кормит систему.
Пациент с хроническим лаймом / хронической усталостью / «постлаймовым синдромом» — это годами: визиты к врачу, анализы, антидепрессанты, обезболивающие, иногда иммуносупрессанты. Каждый из этих шагов — доход системы.
Выздоровевший пациент системе не нужен.
Это не заговор. Это структурный стимул — экономическая логика, которая работает без координации и сговора. Никто не сидит в тёмной комнате и не решает «скрыть правду». Просто каждый участник системы делает то, что выгодно именно ему: назначает то, что оплачивается; исследует то, что финансируется; публикует то, что укладывается в существующие протоколы.
Ни один крупный грант не финансирует изучение ремиссии при бартонеллёзе.
Это не потому что ремиссия невозможна. Это потому что фармацевтической компании неинтересно изучать протокол, который не продаёт таблетки.
Что это значит для тебя:
Не жди, когда официальная медицина «признает» хронический бартонеллёз. Возможно, это произойдёт — как произошло с H. pylori (Маршалл получил Нобелевскую премию через 20 лет после открытия, которое сначала отвергали). Но у тебя нет 20 лет.
Читай первоисточники. PubMed, а не газеты. Breitschwerdt, а не Wikipedia. И помни: отсутствие официального признания — это не то же самое, что отсутствие доказательств.
Ты дочитал книгу о системе. Теперь — о том, что с этим делать.
Возьми телефон. Нажми запись. Скажи что-нибудь о своём теле — как оно себя чувствует прямо сейчас. Не «я устал». А «тело сообщает об усталости». Один раз.
Посмотри, что изменится.
Мозг не верит словам. Он верит опыту. Теорию можно прочитать и забыть. Опыт — остаётся.
Ты говоришь в бот:
«Я просто не могу больше. Всё тело болит. Ноги не держат. Я сломан.»
AI возвращает:
«Тело сообщает о генерализованной боли и истощении ресурса. Конечности — нестабильность. Общее состояние: предел. Сезон: Зима ❄️»
Ты видишь разницу:
Один и тот же момент. Но мозг слышит информацию — не катастрофу. Кортизол падает. Антенна считывает: «Спокойно. Спим.»
Ты учился говорить «я болею» — наблюдая, как другие говорят «я болею». Заклинание вошло через наблюдение. И выйдет — только через наблюдение.
Когда ты видишь в ленте запись другого тела: «Тело сообщает о боли в спине. Зима» — и рядом отклик: «и моё тело тоже» — происходит что-то важное. Ты понимаешь: это не только моё. Это не я сломан. Это тела говорят на одном языке.
«И моё тело тоже» — это не лайк. Это резонанс. Ты не один с этим ощущением. И оно — не ты.
Зеркальные нейроны копируют не чужую логику. Они копируют чужую дис-идентификацию. Именно поэтому нужна группа: не для поддержки, а для переформатирования.
Год назад я думал о «бесплатном тарифе». Потом понял: не хочу.
Болезнь приводит людей в отчаяние. Отчаяние делает их лёгкой добычей — для тех, кто обещает лёгкое решение. Бесплатный сервис собирает отчаявшихся. Платный — собирает тех, кто готов взять ответственность.
Два тарифа. Ты сам выбираешь.
$12 в год — участник. Доступ ко всему инструменту, ленте тел, групповым дневникам. Три рубля в день — меньше одной таблетки антибиотика.
$120 в год — спонсор проекта. Всё то же самое, плюс значок спонсора. Не потому что это даёт больше функций. Потому что это меняет твоё отношение к тому, что ты делаешь.
Как тренажёрный зал: заплати за год — будешь ходить. Заплати за месяц — забудешь через день. Ты формировал привычку быть болезнью много лет. Тело говорит «я болею» — ты думал, это ты. Тело стареет — ты говоришь «я старею». Тело просыпается — ты говоришь «я проснулся», как будто сам нажал кнопку включения. Ты не нажимал. Но ты присвоил это себе.
Один год — достаточно, чтобы зеркальные нейроны начали копировать новый паттерн. Первый месяц — самый сложный. Значок спонсора в этот первый месяц — якорь намерения. Не награда. Инструмент.
Почему не помесячно? По той же причине, что и тренажёрный зал. Скорее всего, бросишь. Ты формировал привычку быть болезнью годами — ей нужно больше одного месяца. Годовое решение — это выбор другой идентичности. Месячное — это «попробую».
Система работает только если ты с ней работаешь. Бесплатное не требует намерения. Платное — требует.
Протокол прост. Два крыла, не два завода.
Крыло первое — кишечник: закрыть барьер, убрать ЛПС. Добавки из Части V. Начать можно с трёх: скользкий вяз перед едой, смекта между приёмами, колострум натощак.
Крыло второе — Голос Тела: три записи в день, третье лицо, никогда «я». Дай телу говорить отдельно от себя.
Движение — со второй-третьей недели. Начать с десяти минут. Будет хуже перед тем, как станет лучше. Продолжай.
Антенна считывает среду. Среда — это ты. Когда среда стабильна — она засыпает.
Я написал эту книгу один раз. Ты проживаешь её каждый день.
Желаю тебе тишины.